И тогда Барахир подошел к ним; положил свои сильные, жилистые руки им на плечи, и так соединил, что все они встали кругом, почти упираясь лбами друг в друга. И, когда он заговорил, голос его дрожал, и сам весь он пребывал в огромном напряжении, и капли пота катились по лицу его:
— Ну, так что?.. Чувствуете? Чувствуете, то чего никогда прежде не ведали?! Какие вихри вокруг грохочут; а теперь отвечайте — что ближе сердцу вашему, сидение в этом дворце, да гармония с Алией, или вихри эти, стремление это?.. Нет сразу говорите: идете в эти вихри, в тот искаженный мир?! Немедля — говорите!!!
Последние слова Барахир взревел в совершенном исступлении, и даже покачнулся от этого вопля, большие выпуклые глаза его пронзительно блистали; жгучие слезы, смешиваясь с потом, катились по щекам его. И этот вопль, и эти слезы — все это было сходно с состоянием братьев, и они отвечали в один голос:
— Да, да. Сейчас же! Мы не станем прощаться с родной землей — это будет так больно! Но мы идем — пусть там ждут нас страдания, но мы и чувствовать там все так сильно будем! Мы хотим этой бури! Да — в этом есть прелесть! Да — мы уже никогда не станем прежними! Да — сидя во дворце, мы будем дрожать, помня, что мы могли бы в это время идти с вами! Мы идем! Идем!..
Этот их крик прогремел в совершенной тишине, которая нагрянула, после воплей Барахира — каждый из сотен тысяч слышал их решение — и тогда же что-то переломилось в воздухе, словно этим решением своим оборвали они натянутую до предела струну. Прошла дрожь, но что всколыхнулось? — ведь, не земля, не деревья, не воздух, не звезды, но, все-таки, что-то всколыхнулось, и многие-многие схватились за сердца свои — и тут, словно давешний кошмар вернулся — стеною нахлынул поток ледяного воздуха — кто-то вскрикнул, повалился на землю. А ледяной ток все не прекращался: будто над Алией навис некий ледяной великан, и набравши в свою необъятную грудь северных бурь и метелей — выдувал и выдувал их, жаждя всех их заморозить. И ничто не выло, не визжало — все это происходило в совершенной тишине…Но вот, в движении воздуха стала проступать эта жуткая нота: кто-то визжал, орал, надрывался, в невыносимых мученьях — и то был голос не живого существа, но некоего духа — он орал откуда-то издалека, и от этого заунывного, отчаянного вопля задрожали, и вскочили из-за столов уж все.
— Кто это, матушка, матушка — кто это?! — хором выкрикнули братья — ибо вопль этот достиг такого леденящего предела, когда невозможно уж было ничего делать — когда все внутри трепетало, когда самих тянуло заорать с такой же силой.
И вот вопль, а вместе с ним и ледяной ветер резко оборвались — будто клинком по ним ударили, да и перерубили. И вот, из звездного неба, а, быть может, и из сияющих звездами озерных глубин, (ибо не понять было, что в чем отражалось) — взвились потоки света, которым полнятся облака, и небесные просторы в самые прекрасные часы восходов и закатов — свет этот заполнил все, что было в окружении; надвинулся и хлынул на них — и, когда дотронулся он до братьев, то почувствовали они с нежной страстью прорвавшиеся слова: «Вы, вы, вы!!!» — и этот голос оборвался плачем — тем наводящим дрожь неутешным плачем, которым плачет мать над погибшими своими сыновьями.
Вот свет отхлынул, вот вновь чистым черно-серебристым светом, обхватила Алию ночь, а многотысячные толпы стояли возле пиршественных столов, и все ждали чего-то.
Братьев предупредили: что ж, теперь они знали, что не счастье, но этакая ледяная тьма, да вопли заунывные ждут их впереди — они могли еще отказаться; им даже подумалось, что разумней всего было бы ответить теперь: «Нет» — и они переглянулись, и уж почти вымолвили это: «Нет» — как некая сила, не из вне, но из самых глубин, их бурных молодых сердец — сердец вдруг понявших, что не для этой творческой тиши, но для бури, для страстной борьбы, они были рождены — эта сила заставила их прохрипеть, прорычать, простонать окончательное и уже непоколебимое:
— Да! Да — мы идем! Сейчас же! Немедленно идем! Вперед!
Дрожащий, рыдающий Барахир еще пытался что-то сказать, но вот махнул рукою, и, пошатываясь от напряжения, от чувств вихрящихся стал выкрикивать отрывистую, но страстную речь своему народу.
Они и так жаждали идти, а потому вскакивали из-за столов, готовые броситься куда-то прямо в это же мгновенье. Не выпитым, но сердцами пьяные — для них одинаково незначимыми были и холод, и благодать — братство было единственным значимым, и, ежели, чтобы сохранить это святое братство, надо было идти, бежать куда-то — так конечно же…
