Но все и так уже знали, что она дочь правителя Горова; а потому и псов спустили не с тем, чтобы они ее загрызли, но с тем, чтобы повалили. Теперь воины теснились вокруг нее, вот по команде, разом все бросились — раздался ее боевой клич, похожий на вой голодной волчицы; и вот — тут многие содрогнулись — ей пришел ответ! Откуда-то издалека, из-за городских стен, уныло и жутко взвыли волки — казалось, что это демоны из преисподней, казалось, сейчас они ворвутся в город, и, резвясь вместе с бурей, разрушат и все дома и дворец, всех в ледышки обратят, одну Аргонию унесут с собою.
Последовала короткая и яростная схватка, после которой воины отступили, а Аргония осталась на прежнем месте — возле ее ног, лежало несколько окровавленных тел. Она хрипела от ненависти, ее очи сияли, и ее лик был прекрасен — столь прекрасен, что страшно было поднять на нее оружие. Но девушка тяжело, прерывисто дышала — каждый вздох доставлял ей мученье — растревоженные ребра впивались ей в легкие, и при каждом резком движенье словно толстые иглы пронзали ее тело. Чтобы ненароком не вскрикнуть, она прикусила губу, но вот воины вновь бросились на нее, и на этот раз не отступали, хотя много их полегло, все-таки, Аргонию скрутили, и в конце она все-таки заскрипела от нестерпимой боли зубами, стон вырвался из нее…
Маэглин еще видел, как ее, бесчувственную, подняли, понесли куда-то. Но вот ее уже не стало видно, а Маэглина освободили от сети, но по прежнему крепко держали за руки. Подошел начальник стражи:
— Ну, так что? Опомнился? Теперь отоспишься — да — тебе главное отоспаться, а потом и вымоешься, и подкрепишься.
— Где она?! — выкрикнул Маэглин, пытаясь высвободиться.
— Довольно того, что одного из наших поранил — сейчас отоспишься. Девица же твоя будет сидеть в темнице.
— Нет! — страстно вскричал Маэглин, и вновь попытался высвободиться.
Наконец, когда его понесли к выходу, он разошелся, захлебываясь собственными словами:
— В темницу?! Так и меня, значит, в темницу! Уж мне к темнице не привыкать! А, ежели она рядом будет, так и темница для меня раем станет! К ней, к ней — нет мне жизни без НЕЕ! Зачем так мучаете, зачем нас разлучили?!..
Браславу-старому эти вопли надоели, к тому же, он разозлен был за выбитое окно, и сидя в нестерпимом жару, ежась, прохрипел:
— Так ему! В темницу его! Все они заодно! Пусть вместе посидят!
— Государь, ради меня, ради детей — смилостивитесь над ним! Не видите — после испытаний стольких — не в себе он. Так вы его домой то ко мне отпустите. Уж я то отогрею, обласкаю его!.. Ради детей смилуйтесь! Они ж отца почти двадцать лет не видели! Ведь, и не помнят совсем!
Браслав и помиловал бы Маэглина, но тот разошелся такими бурными воплями, такой жаждой рядом с Аргонией оказаться, что его, в конце концов, король махнул рукою, и крикнул:
— Пусть в темнице посидит!
Тогда Маэглин зашелся пронзительным хохотом, а вскоре оказался в темнице, в камере, через коридор от которой, в такой же камере, лежала на соломе Аргония — он смеялся и плакал одновременно; он любовался на нее, он жалел, что не поэт — ему страстно хотелось посвятить ей какое-то стихотворение.
За то счастье, чтобы только видеть ее, он готов был просидеть в темнице еще двадцать лет — да хоть всю жизнь. Он от счастья своего и позабыл, что прежней то целью всего этого было освободить Аргонию, жить с ней свободно, любить ее, как дочь — он и забыл, что муки его произрастали из желания сделать ее счастливой. Теперь, когда она была рядом, он чувствовал себя и свободным и счастливым; уверен был, что и она должна испытывать то же самое.
Но, как бы там ни было — этому состоянию суждено было продолжаться совсем не долго — лишь несколько дней.
Маэглин и Сикус — во многом они, конечно, были похожи; но, все-таки, ежели Маэглин полагал, что делает он все во благо; и как-то по наивному, по детски был уверен в своей правоте, то Сикус ужасающе страдал от каждого своего действия, и, чем дальше, тем меньшим ничтожеством себя почитал. Периоды, когда он страстно жаждал жить, и периоды, когда он хотел плевать на все, и уверяясь, что от него всем только боль — согласен был и на смерть, и на муку вечную — эти периоды один другой сменяли с ужасающей быстротой; и вот, оказавшись в руках у эльфов; он, глядя на их прекрасные лики, и, воображая, будто от одного вида его они испытывают отвращенье, он жаждал, чтобы они, такие прекрасные, убили его. А через несколько мгновений, глядя в эти же лики, он страстно жаждал жить, и понимал, что жизнь — это самое прекрасное, что только есть.
Лучезарный, солнечно-лазурный, золотисто-снежный, наполненный тонкими, воздушными прядями день! О, этот несильный, такой свежий, живительный морозец, о эти сияющие девственной белизной шапки на древесных ветвях; о эти поляны, такие яркие, такие пушистые поляны, на которых так и хочется кувыркаться! Кажется, что — это чудесный сон! Ах, что за раздолье! Тут вспомнилось Сикусу, как Вероника в снежки играла, и даже слезы к нему на глаза навернулись! Как бы он хотел, чтобы она была рядом…
