Тут, должен я с сожалением сказать, что эти строки, конечно же, не могут передать то, что услышал тогда Сикус. Дело в том, что при переводе эльфийских слов теряется не то что смысл; можно, конечно, подобрать несколько похожую звучность — все дело в эльфийских голосах. Дело в том, что только эльфийскому народу дано так вот завораживать своих слушателей — когда они поют, слушатель забывает и себя, и то место, где он находятся. Но этого еще мало — если он только сделает маленький шаг навстречу певцу, ежели сердце раскроется; так уж точно не останется безучастным — и то счастье, или же грусть, которая кружила сердце сочинителю тех трок ворвется и в него; и он будет рыдать, или смеяться, или сидеть с сияющими, влюбленными очами; и образы столь же неясные, как облака, столь же прекрасные, как они нахлынут в него…
Счастье, влюбленность, чувствие, что он вновь попал в рай — все это вновь нахлынуло на Сикуса; и он, конечно же, и не знал сколько продолжалось пение на самом деле — ему показалось, что немного, однако же, по окончании, он почувствовал не боль, от того, что это прекратилось, а, словно что-то появилось в душе его — словно бы что-то пустовавшее там, было этим пением заполнено.
Только, когда пение прекратилось, заметил он, что в зале кое-что изменилось: были накрыты и заставлены всякими яствами длинные столы. И, хотя, совсем недавно (по меркам Сикуса), он поел, да так поел, как никогда не ел — эльфы приложили столько добродушия и гостеприимства, что Сикус не мог отказаться. Конечно, главным тут было воспоминание о том, что ему обещано хоть иногда видеться с его Раем. И вот он уже уселся, рядом с эльфийским королем, и чувствовал себя прекрасно, и смеялся; и даже лик его стал не таким уж уродливым — там и добродушие, и искренняя веселость появились.
Тут иной читатель, быть может, спросит: а что ж он, в те времена, когда с Вероникой да с иными жил — что ж он так несчастен был? Или же они не любили, или же не могли приласкать, как эльфы? Так они то, видя мученья его, порой и еще больше усилий прилагали, и искренними не менее были — дело то все в самом Сикусе, в самом настрое его…
А теперь, пока Сикус беззаботно пирует перенесемся несколько в сторону — версты на три, на другой берег ледовой реки. Это был уже закатный час, и ясное, безоблачное небо; потерявши сияющую силу дня, теперь замерло в темно-синеватом умиротворении, готовое распахнуться навстречу звездам. Среди деревьев, на полянах, на ветвях повисли глубокие тени; и хотя с другого берега доносилось радостное движенье эльфийской жизни — в этой древней сосновой роще стояла тишина; и те эльфийские звуки казались чуждыми этому мрачному безмолвию. Но вот заскрипел снег и появился брат Кисенэи Кэлвэн. Вы уж знаете, что этот эльф добродетелью не отличается. Однако, до какой степени может извратить даже эльфийское начало, всякая страсть порочная.
Он шел в ту часть этой рощи, где сосны стояли совсем древние, да так тесно переплетенные, что, между ними почти совсем не прорывалось никакого света. Темно-серая тень возлежала здесь повсюду, и казалось, что тянущиеся со всех сторон ветви — все лапы каких-то чудищ. Был такой барьер, после которого ни одного звука из эльфийского царства уж не было слышно, зато тишина, почувствовав свою силу, становилась угрожающей — в ней было жутко издавать какие-то не было звуки, каждый неуловимый эльфийский шаг, казался здесь громким, и все на многие версты окрест должно было слышать этот шаг.
Хотя Сильнэм уже знал, что ждет его впереди; хотя множество раз он уже убеждал сам себя, что готов, ради задуманного, на все: все-таки, теперь ему было жутко. И несколько раз он останавливался, а потом — ему было жутко сделать следующий шаг.
Наконец, вышел он на какое-то подобие поляны, где не только снег, но и воздух был темно-серым, таким тяжелым, спертым, застоявшимся; и, хотя какой-либо вони не было — вдыхать этот воздух было мерзко от понимания того, что он, все-таки, изуродован чем-то жутким, чуждым и дню и ночи.
Еще зрение не смогло бы ничего различить в этом гнусном мраке, а вам бы уже захотелось развернуться, да броситься прочь; да бежать бы не останавливаясь до тех пор пока не выбежали бы к свету, или же не упали бездыханными в какой-нибудь сугроб: такая уж там жуть была. И Кэлфэну понадобилось не мало усилий, чтобы удержаться — ноги его, тем не менее, тряслись; а лицо его было бледно — в глазах стонал ужас.
Успокоиться ему не довелось, скорее даже наоборот — чем дольше он там находился, тем возрастал его страх. Наконец, когда он почувствовал, что сейчас вот завопит от ужаса, выкрикнул:
— Ну, что?!.. Ну, вот я и пришел! Давай договоримся!.. Я и новости принес! Ну, скажи же хоть что-нибудь?!..
