И видно было, что Аргония очень бы этому хотела поверить — это был ее первый порыв. Но вот вновь лик ее исказился гневом, прохрипела она:
— Нет — не смей лгать! Слышишь: не смей — не смей лгать!.. Откуда ты ее знаешь! Да как же я ненавижу тебя! Ты..
Она подбежала к решетке и, вытянувши руки, схватила Ринэма за одежду, рывком притянула к себе, и теперь неотрывно смотрела ему в глаза. Она задыхалась, пыталась найти в себе прежнюю всепоглощающую ярость, но та ярость была разрушена сначала рассказом Барахира, а теперь и этой песней, в которой действительно узнала она интонацию своего Варуна.
И этот Ринэм-Варун говорил:
— Ты подожди, дай мне только объяснить все, сестра. Я знаю, как ненавистен тебе этот облик, но ты знай, что под этой оболочкой кроется твой брат. Объяснить ли тебе, как принял я обличье злейшего твоего врага?.. Я объясню, но не сейчас. Я слышу шаги — пока еще далекие, но это твой тюремщик. Вскоре я вынужден буду спрятаться, а потому: слушай меня внимательно. Сейчас я в плену и вскоре вынужден буду возвратится в темницу. Знай, что и в темнице грозит мне опасность, от того — ненавистного. Ты же видела его; ты же помнишь, как надругался он над тобою? Теперь взгляни на меня: один ли у меня глаз? Лицо мое разве изуродовано шрамами? Я твой брат, заточенный в его прежнем теле; ну а он, овладевши телом изуродованным, которое ненавистно ему, проник теперь в Горов, и вошел в доверие к твоему батюшке, или же не помнишь, как обнимались они? Теперь он околдует весь твой род; и всех-всех приведет к гибели, и меня погубит. Но ты не отчаивайся, сестра — еще можно все исправить…
Тут он разжал ладонь, в которой все это время был медальон. Он протянул его Аргонии, и проговорил:
— Вот — это я нашел среди твоих вещей. Он очень дорог тебе, ты ведь шептала мне, когда была еще маленькой, что тебе подарила его фея из волшебной страны.
Аргония выхватила медальон, из его рук, поднесла к очам своим, так и впилась глазами в эту картинку, затем — метнула пристальный взгляд на Ринэма, проговорила:
— Но ты боишься! Ты говоришь так искренно, а в очах…
— Сестра! — прервал ее Ринэм. — …В горном ущелье трех клыков! Во время охоты, сошла лавина. Мы были рядом — помнишь, перед тем, как нас завалило, я успел схватить тебя за руку. Эта тяжесть… мы думали, что уже все кости переломлены; но, все-таки, держали друг друга за руки; помнишь ли, сестра, как мы, задыхаясь, пробивались в этом мраке все вверх и вверх — и, самое-то главное: рук друг у друга не разжимали — сил друг у друга черпали — и выбрались таки — единственные из всех выбрались, хотя были еще детьми, а у многих охотников — мужей могучих, сил не хватало, потому что не было рядом этой руки. Помнишь ли, как засмеялись мы тогда, увидевши лица друг друга?
Аргония вглядывалась в лицо его — она видела страх в глазах, но, в то же время — голос был таким искренним, неподдельным. Наконец, она вздохнула, и еще сильнее притянула его к решетке:
— Да… да… все это только мой брат, и мой отец знали… Ты… Неужели, ты и есть Варун?.. Но… Скажи, что мне теперь делать?.. Только высвободи меня из этой клети, и я…
— Запомни одно, сестра: наш враг сейчас в Горове, рядом с отцом твоим. И все погибнет, ежели ты его не остановишь. Обещай жителям этого города, что ты проведешь их воинство в крепость Самрул, где и сижу я сейчас во своей темнице. Не скупись на обещания — скажи, что потом и Горов будет их. Сейчас, ведь, главное — остановить того мерзавца, пусть он хоть войска испугается.
— Но… ведь это же предательство!
— Ты, конечно, можешь оставаться здесь. Ты будешь сидеть и грезить, в то время, как тот мерзавец будет оплетать сетью темной всех родных твоих — тогда вот точно все погибнут… Решайся, сестра, а я должен лететь — тюремщик уже близко.
— Да, да — я сделаю, как ты говоришь! — решила тут Аргония.
— А я!.. — с мукою Маэглин выкрикнул. — Мне что ж — в темнице этой оставаться?!..
Но Маэглин остался без внимания. От Ринэм сделал шаг назад, и Аргония почувствовала, что ее рука, захваченная чьей-то иной волей, разжалась; и этот, с внешностью ее злейшего врага, и с воспоминаньями любимого брата, шагнул к ворону, взобрался к нему на спину, и прильнув к черному оперенью, прошептал последнее прощай!
— Обо мне то не забывайте! — отчаянно возопил Маэглин, но было уже поздно.
Вот взмахнул черный ворон крылами, вот стремительной и мрачной колонной метнулся к потолку, и уж ничто, кроме медальона, в руках Аргонии, не напоминала об его существовании.
В дальней части коридора раздались тяжелый шаги, и появился грузный тюремщик, с покрытым щетиной, оплывшем от пьянства лицом:
— Эй, кто здесь кричал?! — ленивым голосом проговорил он, равнодушно оглядывая пустующие клети.
— Я кричал, Я! — истерично выкрикнул Маэглин, но был прерван твердым, как гранит, голосом Аргонии:
— Я должна видеть вашего государя, немедленно.
Тюремщик почесал затылок, пробормотал:
— А что такое? Дело то небось пустячное, а… Что же мне волноваться: докладывать дворецкому, а тот уж побежит к Нему. Сколько волнений, а…
