Видно было, что король Тумбар доволен был этим неожиданным появлением, Сильнэм же смотрел на деву, и позабывши свои мысли только и ждал, что же сейчас чудесного, облегчающего лежащую на душе его тяжесть скажет она своим чарующим голоском. А она, легко взмахнула руками своими, и обратились они в крылья, а сама она в бабочку, того же изумрудного цвета, но крыльях ее блистали крапинки, похожих на росинки, поймавших в час рассветный луч восходящего светила. В восхитительном танце кружила она по залу, и Сильнэму, пристально следящему за каждым ее движеньем, казалось, что и сам он обратился бабочкой, и сам порхает — такое сравнение могло бы вызвать и улыбку, если бы взглянуть на тело его, но только у того, кто не ведал, какая боль, какая тоска в душе его жила. Но вот, что бабочка пела:
Когда бабочка пела эти строки, каждому из присутствующих в зале приходили виденья: казалось, будто поднимаются, поглощают стены языки пламени, среди них мелькают некие призрачные тени — но не ужас, а печаль и тревогу приносило это виденье — и все понимали, что пока это только виденье. А, между тем, когда все строки были спеты, бабочка взмахнув на прощанье своими широкими крылами, и заполнив комнату стремительными, огненными мотыльками, устремилась к выходу, где и исчезла столь же неожиданно, как и появилась…
Воцарилось молчание, Тумбар сидел задумчиво, смотрел в образованное корнями окно, и, казалось, совсем позабыл про Сильнэма. А эльф-орк, смутившись виденьем, вновь сражался — сражался сам с собою, и никто не слышал проносящихся в его сердце стонов, не кто видел тех бьющих болью рану, которые, одна за другую открывались в душе его.
Вот он решил: «Надо же когда то остановиться! Ты же знаешь, что, ежели даже тебе все удастся, счастливее ты не станешь — нет — только тяжелее гнет на сердце давить будет; и тогда уж совсем в безысходную трясину попадет душа. Расскажу я всю правду, а там: будь что будет!» И он вспомнил лик Вероники, и воспоминание это придало ему сил — он уже решил, что будет говорить, и давно забытый светлый пламень объял его душу, когда он только представил, сколько мук будет изничтожено лишь несколькими правдивыми его слов.
И он, чувствуя, что решается сейчас очень-очень многое, и что судьба Вероники также в эти мгновенья решается начал говорить громким, дрожащим голосом.
— А сейчас я расскажу вам всю, всю правду! И я клянусь, что ни одного слова ни будет лживого!.. Клянусь всем, что осталось мне еще на этом свете дорогого…
О, Сильнэм! Почему же ты смотрел себе под ноги, почему понадеялся только на свои силы, о, если бы ты смотрел в очи лесного короля, который с таким вниманием теперь на него теперь взглянул… Почему?.. О, небо! Сильнэм, если твой неприкаянный дух еще кружит где-то в этом ледяном ветре, в этом пронзительном вое, за окном, ответь, что же сдержало тебя, неужели трудно было поднять голову, и почерпнуть сил из этих очей?.. Но ты смотрел себе под ноги и…
Стремительный жгучий вихрь раскаленными иглами врезался в его сердце, какая-то сила овладела им, пронзительной, болезненной ненавистью пронеслась по всем жилам — он вспомнил годы своих страданий, он вспомнил, что никто из них в эти годы не пришел к нему на помощь, и он зашипел на них змеею, и все еще не поднимая глаз, выкрикнул, уже совсем иным, но тоже по своему искренним голосом:
