Никто даже не удивился такому предложение, и каждый, начиная от Барахира, и до маленькой мышки (которой, правда, предстояло сидеть у кого-то на плече) — все приняли это как должное, как что-то неминуемое, хоть и прекрасное, как восход солнца, например; и вот они, в радостном возбуждении, в предчувствии какого-то волшебства, стали выстраиваться в две стороны, двумя верстовыми дугами, которые в конце концов соединились, и объяли всю эту землю. Над кисельной рекой были три моста, один в центре, но к нему даже и не подходили (там темные пятна еще остались) — два иные пряника перекидывались через медленное течение как раз рядом со стенами, и через него и проходили они.
Они забыли про свои тела, кажется, в восторге они пели какую-то песнь — все точно чувствовали великую силу, исходящую из рук ближайших к ним соседей… Однако — довольно об этом, скажу только, что через несколько часов Цродграбы начали исходить, и значительно похорошевшие лица их сияли так, будто они долгое время блаженствовали в самом Валиноре.
Но, как только последний Цродграб вышел под сплетенье черных ветвей, так проход за их спинами стал зарастать, когда же он зарос, весь холм вдавился в землю, а сверху еще подползла и встала угрюмая, древняя ель.
— Вот так да. — молвил Барахир. — Это, ведь, не звери устроили — это сама земля их, испытав такую муку, решила уйти подальше от этого мира…
— Она, ведь, живая. — говорил кто-то из Цродграбов.
— Как самый удивительный зверь из всех, каких нам только доводилось видеть! — подхватил иной.
В это же самый день, когда Цродграбы уходили из царствия зверей, по другую сторону Серых гор, так же о зверях думал Ринэм. Этот юноша стремительно прохаживался по обледенелой стене Самрула, и разглядывал тех многочисленные волчьи стаи, которые взяли город в кольцо осады. Некоторые подбегали к самым стенам, и их клыки жадно щелкали в пяти метрах под ногами Ринэма. Слышалось беспрерывное болезненное их урчанье, которое поднималось не то из глоток, не то — из пустых желудков.
Голод приводил волков в неистовство — временами они нападали на своих сородичей, которые ослабли больше их, и попросту разрывали в клочья, чем только больше разжигали в себе жажду крови. Их было великое множество: то тут то там перебегали средь снегов стремительные пятнышка, точки… в общем, разве что по колдовству Моргота собиралось когда-то столько же волков в одном месте. И, конечно же, все живое на расстоянии нескольких верст от крепости было либо поглощено, либо бежало — Ринэм же понимал, что волки пришли не сами по себе — но кто, кто их направил?! — над этот то вопрос, сколько Ринэм не бился — никак не мог получить ответа.
Он так же задумывался над тем, как бы хорошо было обратить всю эту волчью силу для своих целей — он, ведь, знал, что со дня на день должны прийти некие мстители, и они уж не станут кружить вокруг города, как волки, уж они ворвутся в него сразу, с налету. Чем дольше он смотрел на круженье волков среди снежных просторов, тем яснее виделось ему, что и не волки это вовсе, но как бы кусочки разодранной тучи, с помощью которой он мог захватить и сделать прекрасным мирам — и вот он видел эти кружащие в безумии кусочки единого, и до пронзительной боли в висках пытался понять, как же можно приучить к своей воли всех этих яростных хищников.
От так задумался, что и не заметил, как вышел на ту опасную часть стены, где внешние зубцы были сломаны, и тропка обрывалась с краю в пятиметровый провал — льда там было в избытки, и, стоило только поскользнуться, и уж не за что было бы удержаться.
Ринэм и поскользнулся, и некому было подхватить его, так как Хэма, который пытался с самого утра завести с ним дружескую, наставительную беседу, он отослал отборнейшей руганью. Даже поблизости никого не было, и никто не видел, как он споткнулся и упал. Ринэм не издал ни единого звука, и не за что даже не попытался ухватиться, так как, из-за мрачных своих размышлений, понял, что произошло, только, когда уже погрузился в наметенный под снегами, взрытый многими волчьими лапами сугроб. Он тут же вскочил на ноги, стряхнул с разгоряченного своего лица налипший снег, и, выпуская в промерзлый воздух густые клубы пара, внимательно огляделся. Только тут он увидел, что в этот день мрачное облачное покрывало не висит над головою, однако ж, казалось — оно поднялось в недосягаемую высь, и развесилось там тончайшей паутиной, через которую с трудом пробивался выжатых свет тех лучезарных сфер, где движется Солнце. Что-то жуткое было в этом освещении…
Между тем, он уже видел, что к нему стремительно несутся три волка. Ринэм, в приливе ярости, мог бы еще управиться с одним, но другие бы в это время уже дотянулись бы до его горла — а за этими тремя неслись еще, за ними еще. Ринэм попятился, но через два шага уже уткнулся в обледенелую стену. Хоть бы клинок при нем был — так он же и клинок, в приступе ярости отбросил еще во дворце, так как он раздражал его при быстрой ходьбе.
— Ну, сейчас я вам клыки пересчитаю! — прохрипел Ринэм, сжав кулаки.
