— Твои слова хоть и благородны, но в них больше чувства, чем разума. Нет, нам не избежать друг друга, да и не к чему избегать, раз уж так суждено судьбою. Мы уж знаем, что в дальнейшем, ни ты без меня, ни я без тебя не будем счастливы — будем же жить, как подобает; и не будем пока печалится тому, что грядет. Будь моим братом! А сейчас — седлай меня, и вперед — навстречу пробуждающемуся дню!
Через несколько минут, Тэрен действительно позабыл о недавней печалей — да какой там! — он был так счастлив, как никогда жизни — он не смеялся, ибо никакой смех не мог передать того праздника, который царил на душе его — ведь сокровенная его мечта сбылась, и он летел навстречу восходящему светилу, и, надо тут сказать, сколько он не представлял эти мгновенья раньше — даже и в прекраснейшей из грез своих, не мог представить, насколько действительно это прекрасно…
А затем дни полетели столь стремительной чередою, что даже и Скач не смог бы за ними угнаться. Возмужал Тэрен, и летал по степям на верном своем скакуне — мчался быстрее ястребов, стремительнее ласточек — когда он кричал, то вольный крик его разносился на много верст в округе…
Однажды, возвращаясь к дому, еще издали увидел он, вздымающиеся густые языки дыма, а когда подлетел ближе, то обнаружил, что родной дом сожжен, а родных негде нет. Он увидел, что травы примяты, и крикнул Скачу, чтобы несся он, как никогда прежде. Через полчаса на полпути к Серым горам нагнали они бегущий орочий отряд. Сначала, увидев издали всадника они испугались, подумали, что за ним появиться целый отряд, однако — увидев, что он один, разразились грубым своим хохотом; и орали, чтобы он подъезжал скорее, если хочет, чтобы ему была оказана честь — оказаться одним из рабом «великого царства» — Тэрен стал требовать, чтобы они вернули родных, однако, те только насмехались. Тогда выхватил Тэрен свой лук, из которого бил на охоте птиц, и запустил не знающую промаха стрелу прямо в глаз их начальнику. Тут же оборвался хохот и разъяренные орки бросились на него толпою. Он запустил в них еще несколько смертоносных стрел, а затем завладел ятаганом и…
Бой продолжался не менее часа, и могучий юноша на коне смог перебить весь отряд насчитывавший не менее трех десятков. Но погибли и его родители — их умертвили последние обезумевшие от страха и злобы орки…
Что описывать его боль, что описывать рыданья — скажу лишь, что кровавыми были его слезы, что в безутешном горе провел он несколько дней и в волосах его появилась седина… Была вырыта могила, где и заснули вечным сном мать его и отец; заснули так же, как и жизнь прожили — рука об руку. На этой то могиле и поклялся Тэрен, что все жизнь будет бороться и с орками, и со всеми созданьями тьмы, которые грозят мирной жизни, и Любви.
Он держал свою клятву — и вскоре весть о могучем воине, грозе всяких чудищ разнеслась по всему Среднеземью. Уже не орочьим ятаганом, но клинком подаренном ему гномами бился он, еще говорили, что неразлучен он с конем, таким прекрасным и стремительным, что каждый видевший его, утверждал, что не мог такой конь быть земным созданьем, что он могучий дух небесный, облаченный в эту плоть. Вообще же, подвиги Тэрена были столь невероятны, что укрепилось мнение, что и он не человек, но один из Валаров, пришедший усмирить не в меру разбушевавшуюся нежить — такие разговоры подкрепляло еще и то, что Тэрен был нелюдимым, и мало кто мог похвастаться, что перекинулся с ним хоть парой слов. Никогда не искал он награды за небывалые свои подвиги, никогда нигде не останавливался больше чем на несколько дней. Впрочем, один раз он получил раны столь тяжелые, что целых три месяца отлеживался где-то в глуши лесной; долгое время пребывал между жизнью и смертью, и только стараньями своего единственного и лучшего друга, брата своего — был он исцелен.
И орки, и кое кто помогущественнее, чем целая орочья армия хорошо знали про Тэрена, за него была назначена огромная награда; и много уродливых голов всяких искателей этой награды нашли долгожданный свой приют в сырой земле. Наконец, какой-то чародей придумал, как все устроить.
Была у Тэрена любимая. Он приезжал к ней раз в полгода, гостил день и ночь, а та прекрасная девушка, жившая уединенно в маленькой избушке у подножий могучего леса любила его так же преданно, как и он ее, ибо знала, что и после смерти суждено им быть вместе. Прошло полгода, после последнего их свиданья, и вот Тэрен несется на Скаче — вон уж сияет, словно нежный поцелуй, окошечко, а конь говорит:
— Недоброе чует мое сердце, надо бы повернуть…
— Нет — нет: она ждет меня сегодня, и будет очень волноваться ежели сегодня не увидит. Ведь я никогда еще не опаздывал, а она и так то плачет за меня, молит небо, чтобы избежал я орочьих клинков, да стрел… Тут же всю ночь заснуть не сможет, и будет все рыдать, не зная — жив ли я, иль уж нашел в снегах успокоенье… Да и ежели чувствуешь ты что-то недоброе, так и еще громче крикну: «Скачи быстрее!» — ежели здесь беда, разве же смогу я ее оставить?!
— Но сегодня сбудется старое предсказанье. — тихо молвил тогда конь.
