Эти слова Сикус проговорил таким голосом, каким, в его разумении, должна была бы произнести их Вероника-огненный дух — это был голос рокочущий, могучий, и, в то же время, девичий — нежный, ласковый, зовущий. Для того, чтобы издать такие слова ему еще раз пришлось перенапрячь голосовые связки, и он закашлялся с кровью, однако же, и этого не почувствовал, но протянул к ней руки, сделал шаг.
За всем этим следил Даэн — следил от самого валуна, который загораживал выход, и к которому он подобрался незаметно, намериваясь отодвинуть и бежать. Но вот он понял, что Сикус лишился разума, и что сгорит сейчас — ведь от его одежки уже шел дым, да и от волос тоже. И вот он бросился к нему наперерез, и успел оттолкнуть его в самое последнее мгновенье, когда оставалось сделать последний шаг. Но Сикус и без того сильно обжегся — он весь был красен, весь взмок, и от него так и било жаром. Он уже не двигался, лежал с закрытыми глазами, а на потемневших, растрескавшихся губах его сияла улыбка, и он шептал едва слышно:
— Какой же блаженный танец. Нет — ты воистину, воистину богиня, Вероника. Теперь я и тела своего не чувствую… Где мы теперь, где мы парим теперь? Какое прекрасное место; смотри — все светом, ах, какое же блаженство…
Тут Даэн крикнул ему:
— Сикус, очнись же ты наконец! Взгляни же повнимательней — это же я Даэн…
— Вероника, Вероника! Ты слышала — мы не одни в этом облаке — ведь, только что слово молвил один из братьев моих, но что он говорил?
И тут же — вновь голосом Веронике:
— Он говорил, что все мы тут, как в раю, что теперь всегда мы будем пребывать в этом блаженстве, и уж никогда, никогда не вернемся туда, где была боль! Мы теперь целую вечность будем танцевать — слышишь-слышишь, никогда уже танец наших душ не прекратится!
— Да, да — а, ведь, я тоже самое только что почувствовал; значит, так оно на самом деле и будет!
— Сикус, я прошу тебя — очнись! Ты не должен уходить в мир своих грез, потому что… потому что, после смерти, мы все уйдем туда, и вся жизнь мгновеньем покажется, но, пойми — мы все должны жить, потому что в тебя верят, на тебя надеются, тебя любит; и, ежели ты уйдешь, то многим тебя не будет хватать! И Веронике — настоящей Веронике, а не тому образу, который ты в голове держишь, ты сделаешь своим уходом больно.
Как раз в эти мгновенья, сзади подбежали «мохнатые», которым показалось, что воскрешенная добыча осмелилась причинить какой-то вред «могучему», и вот теперь, конечно, намеривались эту добычу достойно наказать. Сикус же понял из всего, да и из слов Даэна, что некая сила хочет разлучить его с Вероникой, и расстроенное его воображение тут же нарисовало, что «мохнатые» — это некий темный буран, который подхватил любимую его сестру. И вот он с воплем: «НЕТ!» — бросился за ними следом, врезался в их ряды, и сильными движеньями, разбрасывая их в стороны, стал пробиваться к Даэну-Веронике. Конечно, «мохнатые» не сопротивлялись, и даже замерли, выжидая, какое устрашающее наказанье будет приведено, для такого преступника. А Сикус уже был рядом с Даэном, не видя его, крепко схватил за руки, и выкрикнул:
— Этой силе не разлучить нас! Мы теперь до конца будем вместе! Как же парит дух мой!.. Теперь то я свободен!..
— …Вероника, Вероника — ты или же, все-таки, я их эти строки пропел?!.. Я понимаю, понимаю — это два наших сердца, в единое сердце слитое, их пропели! Я в раю! В раю! Ну, кто бы мог подумать, что день начавшийся таким кошмаром, мог перенести меня в высшее блаженство?!..
Даэн решил, что лучше пока подождать — пусть уж пока продолжается это безумие; пусть своими нелепыми выходками вселяет Сикус в сердца «мохнатых» большее благоговение; и уж он то понимал, что его жизнь висит на волоске, и что, стоит только действию начать разворачиваться в каком-то ином направлении, и найдет он свою кончину разом во многих желудках.
