— Ну, да! — усмехнулся Вэллиат. — Конечно же неспроста! Ее, должно быть, наслал некий злой волшебник, из этого э-э-э Валинора, вот он ждал-ждал, пока мы из крепости то выйдем, а, как вышли, он сразу на нас ее и набросил; вот, думает. как это интересно, чтобы оказались они в этом кружеве снежном!.. Нет — это все бредни! Снег он и есть снег, даже и очень сильный. Впрочем, ежели этот ветер ледяной нам мозги обморозит, так и волшебство какое-нибудь привидится…
Однако, он сам никуда не пошел, и все стоял-стоял, все выжидал чего-то. А метель все усиливалась — это было уже что-то небывалое: теперь, за стремительным темно-серым движеньем не было видно не то что на расстоянии десяти метров, но и собственной вытянутой руки уже было не разглядеть. Чтобы видеть лица друг друга, им пришлось приблизиться близко-близко, почти вплотную друг к другу.
— Давайте за руки возьмемся. — с дрожью в голосе предложил Эллиор.
Вэллос хотел было ответить что-то язвительное, но не успел, так как на всех навалился столь сильный ужас, что они, позабыв о собственных отношениях, поспешили взяться за руки, да покрепче.
— Как будто здесь, в этом снежище, сам дух синих гор летает! — усмехнулся обычной свой, омертвелой улыбкой Вэллос, и, как обычно, ни ему, ни кому-либо из окружающих, было совсем, от этой улыбки, не весело.
Жуть росла с каждым мгновеньем — и это был тот самый страх, когда знаешь, что, что-то стремительно приближается, что-то столь ужасающее, что от одного взгляда на это остановится сердце, что-то, что и представить себе нельзя. Все ближе и ближе — Вэллиан, едва разомкнул побелевшие губы, и проговорил своим сухим голосом:
— Все бредни: просто очень сильная метель, вот и испугались. И есть чего бояться: заметет — потом из под снега и не выберемся. Долго на месте то стоять будем. Хотя нет — лучше уж не идти. Где тут море? Грохнешься в эту черную водицу, обратно уже и не выберешься… Мне моя жизнь дорога — ведь, за нею ничего нет…
Он сам себя старался убедить, что ничего, кроме этого снегопада и нет, однако чувствие приближение неизведанного не покидало, и от этого он только больше злился: вот что-то темное стало выступать за спиною Альфонсо. Действительно: все больше и больше проступал некий темный контур.
— Действительно, тут кто-то есть! — усмехался Вэллос. — Эй, если ты призрак — лучше не подходи, потому что, тогда наш старший братец отдаст концы.
Какое-то странное, долгое это было приближение. Это темное пятно нарастало какими-то скачками — постепенно становилось черным, и вот, наконец, вырвалась пронзительно черная длань — нет — тут же исчезла, казалось — это им только показалось; казалось, что вообще это сон — хотя и наполненный болью и холодом…
Альфонсо приметил прямо рядом с собою некое движенье, резко голову обернул; и что же — голова — из снежного мрака выступила в круг их лиц окутанная темной вуалью голова, за длинными волосами он еще не видел лика, но уже знал, что это будет за лик, так как, много раз он этот лик и прежде видел — в своих ночных кошмарах, в воспоминаньях от которых он не мог отделаться. Вот ветер ударил, и густые пряди, совсем не соразмерно с этим резким ударом, плавно зашевелились, и вот уж откинулись назад: да — это был лик его матери. Она пристально на него смотрела, смотрела с укоризной, смотрела и с состраданием; ну а на левом виске ее застыло совсем маленькое темное пятнышко… Всегда во снах она смотрела она в безмолвии, а он, от ужаса, от боли душевной хотел заорать, но и крика то не выходило — его рот, словно бы залеплен чем-то был. Теперь, не во сне, а наяву, этот, пришедший из сна образ, внушал ему ужас еще больший — ужас, от которого мерк разум, от которого хотелось только пасть на колени, зажать голову, и кричать, кричать, кричать… А он даже шевельнуться не мог — все накапливал в себе, и неясно было, как его растрескавшееся тело, еще может выдерживать такое давление.
Никогда, во снах, она не разговаривала с ним, теперь, неожиданно, заговорила. Голос был ее — он сразу же узнал, словно бы мгновенье назад, в последний раз слышал, словно бы вовсе и не расставались они:
— Здравствуй, сын мой. Или не узнал свою мать? Как же ты мог забыть? Вот твоим братьям еще простительно, они то, хоть и видели меня, но были тогда совсем еще младенцами. Да как же ты мог забыть нашу последнюю встречу, разве же такие встречи забываются; разве же можно забыть то, как мы расстались, а? Альфонсо, сын мой, я не верю, что ты про последнюю встречу позабыл. Ну — неужели теперь и вспомнить не можешь?
— Нет, нет, нет… — голос был сдавленный, глухой, холодный — так мог бы застонать некто засыпанный ледяной землей, и испускающий из себя последнее дыханье.
— Как же не можешь? У нас впереди очень интересная беседа, но, прежде всего, ты должен вспомнить. Что ж — так и не помнишь, могу, ведь, и напомнить.
