Но вот стал приближаться блекло-желтый свет факелов, и один из них, точно вновь вспыхнувшая, близкая звезда, засиял прямо над головою Нэдии. Некто склонился, подхватил ее за руку, помог подняться.
Она оглянулась, обнаружила, что ее окружают те самые «призраки» в темных одеяниях, которые шли в процессии. Теперь они сняли капюшоны, и оказались совсем не «призраками», но людьми с плотью и кровью; лица их были бледны, испуганны — а тот, кто подал Нэдии руку был древний старец с длинными и жидкими седыми волосами, слепые глаза его заплыли — и видно было, что доживает он свои последние дни.
Он склонил голову перед Нэдией, и проговорил негромко, почтительно:
— Спасибо тебе…
— За что же меня благодарить?
— За эту жертву, хоть нам и не ведомо, почему решилась ты на нее.
— Какую жертву? — переспросила Нэдия, и вновь почувствовал ужас. — Нет, нет — я вам ничего не жертвовала. Я… Я какая была, такая и осталась!.. Я молодая, я живая, я Люблю… Нет, нет — ничего я вам не жертвовала, и жертвовать не собираюсь!
— Но ты уже исполнила предначертанье! — торжественно изрек слепой.
— Какое предначертанье?! — вскрикнула Нэдия.
— Моей Ворнеи привиделся сон, будто смерть придет за ней. Ах, дух ее неспокойный, знавшийся и с ветрами, и с волками, и с огнями, и с орлами — ему, неприкаянному, грозило веками витать в этом воздухе, выть вместе с метелью, реветь вместе с ударами грома. Но в том же видении привиделось ей — чародейке моей, супруге моей вековечной, что на похороны прибежит некая девица, и подарит ей единственный поцелуй, а в поцелуе том вся ее молодость, и вся ее красота — все выйдет — все моей супруге передастся, и станет она такой же красавицей, каковой ты ее, должно быть, в первое мгновенье там увидела…
— Нет, нет! Вы лжете! Вы… — тут она схватилась руками за лицо и, обнаружив прежние черты, продолжала выкрикивать. — Лжете! Лжете! Я прежняя… Если бы я хотела пожертвовать — я бы пожертвовала, но я не хотела — и не было, слышите — не было никакой жертвы.
— Нет таких слов, чтобы выразил я, глава нашего рода, благодарность тебе; теперь, в оставшиеся девять дней все, что у нас есть — все в твоем распоряжении, можешь повелевать нами.
— Какие девять дней?!
— С поцелуем, семя молодости перешло к ней — девять дней, она будет лежать недвижимая, но ни синеть, ни гнить; а все хорошеть, и, наконец, на девятый день, поднимется она из гроба — в то же мгновенье ты пойдешь бездыханной. Все эти девять дней, пока она будет хорошеть, ты будешь превращаться в старуху. И ты должна была это знать, потому мы и не помешали тебе — ты подбежала к гробу, ты склонилась над ним — предначертанье вело тебя. А я теперь должен надеяться, что некий юноша или муж, обнимет меня за плечи — пожертвует и своей молодостью, дабы я был достоин молодой жены…
Все время, пока он говорил, Нэдия медленно отступала, но вот, с пронзительным звериным воплем бросилась на старика, что было сил затрясла его за плечи.
— Отдайте мне жизнь!.. Отдайте, или я вам сердце вырву!..
Слепой ничего больше не говорил, и тогда Нэдия оттолкнула его он, и он упал бы, если бы не подхватили его те люди, которые стояли поблизости. Нэдия же бросилась к гробу, и теперь без всякого страха склонилась над старушечьим ликом, принялась кричать, чтобы вернула она то, что похитила обманом — сколько не кричала она, сколь страстные увещеванья не произносила — лик оставался недвижим, а глаза были скрыты теперь под веками.
Тогда девушка с напряжением стала вглядываться в этот лик, ища следы омоложения, и сначала, с радостью отметила, что нет таких следов, но вот, увидела — под этим уродливом, ниже подбородка изгибающимся носом, губы уже не были двум жирным, изгнившим на солнцепеке червям, но — это были нежные, мягкие губы молодой девушки. И тогда она схватилась за свои губы, и почувствовала, что они сухие, жесткие, растрескавшиеся — совсем не ее, но какие-то омертвелые губы. Тогда она схватила старуху за плечи, стала трясти ее и орать, что было сил — и это был глас обезумевшей волчицы:
— Ты должна мне вернуть!.. Только из-за любви!.. Я же кричала уже тебе, и вот теперь вновь кричу! Взгляни в мое сердце — взгляни — есть ли там что-нибудь, кроме любви к Альфонсо; может ли быть твоя любовь так сильна!.. Я не должна умирать! Я все силы должна ему — ему отдавать! Ты же отдай мне молодость!..
Ей показалось, что уголки этих молодых губ, тронула ухмылка, и тогда Нэдия с криком отскочила, бросилась куда-то бежать, но тут подхватили ее руки — бережно, осторожно подхватили, а перед ней появился лик слепого-старика, он приговаривал:
— Куда же ты теперь побежишь?.. Нет, нет — ты у нас должна отдохнуть. Мы тебя накормим, напоим. Все, что захочешь, для тебя, спасительница ты наша сделаем. Пойдем, пойдем…
Нэдия почувствовала слабость, и не сопротивлялась больше, но, как только ее подхватили, стала погружаться в забытье…
