— Потерпи, моя крулева, потерпи еще немного! — завопил Чаплинский, стараясь поцеловать ее руку. — Ты знаешь, что пана старосты нет… все теперь на моих руках… дай мне только усмирить это быдло, а тогда мы заживем на славу. Пан коронный гетман недалеко… польный — тоже{66}; они стягивают сюда все войска. Коронный гетман обожает вино и женщин… пойдут пиры… охоты… Дай только нам покончить с Марсом, и тогда мы воскурим фимиам и Бахусу, и Венере!
Марылька скользнула по его лицу небрежным взглядом.
— Когда же начнется этот давно обетованный рай?
— Дай только покончить с этими хлопотами! Вот видишь, моя божественная краса, — замялся и запыхтел Чаплинский, — эта жестокая необходимость гонит меня даже от твоих божественных ног.
Углы рта Марыльки слегка приподнялись.
— Опять? — уронила она с легкою насмешкой.
Чаплинский беспокойно заерзал на месте.
— Поймали там мятежных хлопов… надо самому допросить… ну, придется пустить в дело железо и огонь.
— Когда же пан будет назад?
— Не раньше как дня через два, моя королева; далеко ехать.
— И пан не боится мятежного быдла? — улыбнулась насмешливо Марылька.
— Один я не страшусь и ада! — воскликнул напыщенно Чаплинский, склоняясь над рукою Марыльки и внутренне радуясь, что ему удалось так скоро вырваться к Оксане. — Но за мою королевскую жемчужину я бледнею и перед дворовым псом. Но что же, неужели даже на прощанье моя богиня не подарит меня хоть единым поцелуем? — взглянул он ей в глаза своими маслеными светлыми глазами.
Марылька нагнулась и дотронулась губами до его лба.
Чаплинский охватил ее за талию руками, как вдруг в дверь раздался сильный стук.
— Какой там бес? — крикнул сердито пан подстароста, с трудом подымаясь с колен и обмахивая платком покрасневшее лицо.
Дверь отворилась, и на пороге появился Пешта.
— Что там еще? Ни минуты покоя! — проворчал раздраженно подстароста, внутренне негодуя на Пешту, что помешал ему отправиться сейчас же к Оксане; но уже по лицу его Чаплинский увидел, что козак пришел неспроста. — Рассказывай! — произнес он уже спокойнее, опускаясь на стул. — Только не медли: я тороплюсь.
— Важные новости, пане подстароста; я только что с обеда Хмельницкого.
— Ну?
— Он выкрал у Барабаша привилеи для того, чтобы возмутить татар против Польши, собрал всех старшин, и они поклялись, как одна душа, поднять такое восстание, чтобы не оставить в живых ни пана, ни посессора.
Марылька поднялась с места и побледнела, как статуя.
— Собаки! — заревел Чаплинский, схватываясь безумно с места, и все лицо его вплоть до бычачьей шеи покрылось сине–багровою краской. — Жолнеров! Арестовать их всех!
— Если они только еще в Чигирине, — заметил Пешта. — Богдан, Богун, Ганджа и другие должны уехать этой же ночью на Сечь.
— На коней! — рявкнул, задыхаясь от злобы, Чаплинский и бросился было опрометью вон, но у дверей он остановился. — На коней… Это–то хорошо, но кто поведет отряд? — и пан подстароста беспокойно заворочал глазами. Богдан, Богун и Ганджа! Это ведь такая тройка, с которой не захотел бы встречаться и сам черт. А особенно ему, подстаросте, такая встреча не предвещает ничего веселого. Черт побери! Однако и утерять такой случай — поймать вожаков и открыть заговор… «Ведь это пахнет не шуточной наградой… но и собственная шкура?.. — Несколько секунд пан подстароста стоял в немом раздумье. — Нет, побей меня нечистая сила, если я поеду за ними! — воскликнул он наконец мысленно. — Ясинского пошлю…» И с этим решением пан подстароста вышел поспешно на крыльцо.
На крыльце его ждала самая нежелательная и неожиданная встреча. Не успел он отдать приказанья жолнерам, как перед ним выросла из темноты высокая и широкая фигура Комаровского. Лицо его было так бледно и страшно, что, несмотря на всю свою наглость, Чаплинский остановился перед зятем как вкопанный.
— Фу–ты, нечистая сила! — проворчал он себе под нос. — Словно выходец с того света… Вот высыпал сатана всех своих детей из мешка на мою несчастную голову!
— Ушла, — произнес Комаровский, не слушая ворчанья Чаплинского, каким–то глухим, не своим голосом, едва шевеля белыми, бескровными губами.
— Кто? Куда ушла?! — изумился притворно Чаплинский, но страшный вид Комаровского заставил его невольно попятиться назад.
— Оксаны нет, нет, нет нигде! — повторил тем же тоном Комаровский и вдруг дико вскрикнул, сжимая до боли руку Чаплинского. — Кто взял ее, скажи мне, кто взял? Ты знаешь? Скажи, убью, задушу, по кускам разорву!
— А почем я знаю? Тут не до того! — крикнул небрежно Чаплинский и попробовал было вырвать свою руку, но так как Комаровский держал ее словно в железных тисках, не сводя с него своего страшного, остановившегося взгляда, то он прибавил: — Ну, а кто ж бы мог? Женишка ж ведь ты казнил уже?
— Нет и его! — произнес каким–то ужасным, холодным голосом Комаровский. — Я не успел казнить его, не знаю, дьявол ли сам помог убежать ему, только цепи остались раскованными, а сторожа убитыми наповал…
В темноте Комаровский не заметил, как по лицу Чаплинского промелькнула хитрая и довольная улыбка.
