— Пся крев, быдло, хлоп! — кричал он на пожилого селянина, стоявшего перед ним без шапки впереди всех. — Говори, песий сын, где спрятали оружие?
— Нет у нас никакого оружия, кроме кос и ножей, — отвечал коротко селянин, глядя спокойно в прыгавшие от бешенства глазенки шляхтича.
— Лжешь, пес! Показывай, где спрятал? — крикнул тот и замахнулся нагайкой. Нагайка свистнула в воздухе и упала на лицо поселянина… синий, кровяной подтек перекосил его от брови до подбородка… Крестьянин не крикнул; он только покачнулся и ухватился рукою за глаз. — Это теперь, быть может, развяжет тебе язык, собака? Говори, не то всех перепорю!
— Ищите, — ответил сдержанно селянин.
— Хам, ты смеешь так разговаривать со мной? — взвизгнул не своим голосом шляхтич; снова раздался в воздухе резкий свист, и нагайка впилась с размаха в лицо поселянина, кровь выступила на нем широкой багровой полосой. — Погодите, я вас всех научу говорить! — кричал он, подпрыгивая в седле. — Собаки подлые, будете вы знать меня! — Нагайка то и дело свистела в его руке и опускалась со звонким лязгом на лица, на шеи, на спины поселян. — Несите сейчас оружие, или я вас всех перевешаю!
Окровавленное лицо поселянина не вздрогнуло, только глаза его взглянули на шляхтича зловеще и мрачно.
— Вешай хоть всех, — произнес он глухо, — а коли нет, так неоткуда и взять!
— Так вот вы как! — закричал бешено шляхтич. — Стойте ж, я вам устрою расправу! Жолнеры, веревок и кольев сюда!
— На бога, что они делают! — вскрикнул в это время полковник, пришпоривая со всех сил свою лошадь и бросаясь вперед. Ротмистр последовал за ним.
Молодой шляхтич заметил их приближение и подъехал к ним навстречу.
— А, пан ротмистр! — приветствовал он старика насмешливою улыбкой.
— Пан товарищ, — произнес ротмистр внушительно, указывая на своего спутника, — полковник Радзиевский, посол его королевской милости.
Молодой шляхтич подобострастно поклонился; лицо его приняло сразу самое льстивое и заискивающее выражение.
— Считаю за величайшую честь для себя, — прижал он руку к груди. — Мне довелось так много слышать о пане… Быть может, пану что нужно… Мои люди, я сам к услугам.
Но полковник, казалось, не был расположен слушать комплименты этого розового юнца с наглым и злым лицом.
— На бога! Скажите, что это у вас здесь — бунт, мятеж? — перебил он его.
— О нет, — улыбнулся презрительно юноша, — этого мы не допустим! Коронный гетман велел отнять у них все оружие.
— Но пан кричал так, что я, право, подумал, будто он уже поймал каких–нибудь разбойников. Наконец эти удары, плети, веревки, колья! — говорил Радзиевский, не стараясь скрывать неудовольствия и отвращения, звучавших в его голосе. — К чему разорять их жалкие жилища и эту нищенскую утварь?
Молодой шляхтич весь вспыхнул от злости, но проговорил, принужденно улыбаясь:
— Ха–ха! Сейчас видно, что пан новичок в нашей местности, иначе бы это его так не удивляло. Разве можно с этой подлой рванью иначе говорить? Им не развяжешь до тех пор языка, пока не изломаешь на их хамских телах пучков десяти розог или плетей! Иной раз и веревку на шею накинешь, а он все молчит! Женщин — тех скорее можно заставить говорить: народ болтливый, особенно когда погрозиш им утопить их щенков!
Шляхтич говорил это с таким наглым спокойствием и самоуверенностью, что действительно можно было убедиться в том, что подобные явления представляются для него самыми заурядными происшествиями.
— Быдло, и больше ничего! Да к чему за примерами далеко ходить? Вот прошу покорно пана полковника взглянуть на эти универсалы, — указал он Радзиевскому на деревянные столбы, к которым были прибиты огромные, исписанные крупными буквами листы.
Радзиевский бросил на них беглый взгляд; они заключали в себе запрещение поселянам уходить на Низ{77}. Запрещение было изложено резким и грозным языком. «А если кто из вас посмеет ослушаться нашей воли, — кончалось оно, — то ответит нам за эту измену жизнью своей жены и детей».
— Что ж, — продолжал юноша, — написано, кажись, не нежно, подписано гетманскою рукой, а ведь известно из них самому малому ребенку, что пан гетман на ветер слов не кидает. И что же думает пан полковник, пугает их этот наказ? — шляхтич пожал презрительно плечами. — Ничуть! Их режут, вешают, сажают на кол, а они, знай, уходят да уходят! О, пан полковник их еще не знает! Это такой грубый и упрямый скот, которого и довбней не добьешь!
Полковник ничего не ответил.
— Я только замечу вам одно, — сухо проговорил он, не глядя на юношу, — король чрезвычайно огорчен жестокими мерами, которые предпринимают против населения гетманы. Я везу письма, в которых его величество просит покорно изменить образ действий.
— О, я вполне подчиняюсь воле гетмана, — вспыхнул опять шляхтич, — и если он мне скажет хоть слово, я не посмею ничего изменить в нем. Но, быть может, пану послу нужно что–нибудь? Корм для лошадей или людей? — поспешил он переменить разговор.
Получивши утвердительный ответ, он поскакал вперед распорядиться всем.
