Когда он вторично выпал из седла, их с Бриенной снова посадили на одну лошадь и крепко привязали друг к другу. Однажды их связали не в затылок, как обычно, а лицом к лицу.
– Влюбленные, – громко вздыхал Шагвелл, – какая прелестная картина. Жестоко было бы разлучать рыцаря с его дамой. – Он залился своим визгливым смехом и добавил: – Вот только кто из них рыцарь, а кто дама?
«Будь моя рука на месте, ты бы узнал, кто из нас кто», – думал Джейме. Его конечности онемели от веревок, но он этого почти не замечал. Его мир сузился до очага боли на месте утраченной руки. Бриенна прижималась к нему, и он утешался тем, что она теплая, хотя пахло от нее не лучше, чем от него самого.
Отрубленную кисть руки Урсвик повесил ему на шею, и она ерзала по груди Бриенны, а Джейме то проваливался в забытье, то вновь приходил в себя. Правый глаз у него заплыл, рана, нанесенная ему Бриенной, воспалилась, но больше всего мучений доставляла рука. Кровь и гной сочились из культи, и ее дергало при каждом шаге лошади.
В горле так саднило, что он не мог есть, но пил он все, что ему давали – и вино, и воду. Однажды, когда ему дали очередную чашу, он, содрогаясь, принялся жадно из нее пить. Скоморохи заржали так, что ушам стало больно.
– Ты пьешь лошадиную мочу, Цареубийца, – сказал Рорж, но Джейме мучила такая жажда, что он все равно допил до дна. Правда, потом выблевал все назад. Бриенну заставили смыть блевотину с его бороды и каждый раз заставляли обмывать его, когда ему случалось обмараться в седле.
В одно сырое холодное утро, когда ему немного полегчало, им овладело безумие. Он потянулся левой рукой к мечу дорнийца и выхватил его из ножен. «Пусть убьют, – думал он, – по крайней мере я умру в бою, с мечом в руке». Но из этой затеи ничего не вышло. Шагвелл перескакивал с ноги на ногу, уворачиваясь от его ударов. С трудом держащийся на ногах Джейме яростно махал мечом, пытаясь достать дурака, но тот крутился, приседал и отскакивал в сторону. Скоморохи ухахатывались над неуклюжестью Джейме. Наконец он споткнулся о камень и упал на колени, а дурак подскочил и чмокнул его в макушку.
Рорж вышиб меч пинком из его слабых пальцев.
– Это было жабавно, Шареубийша, – сказал Варго Хоут, – но больше так не делай. Иначе я отрублю тебе другую руку, а может, и ногу.
После Джейме долго лежал на спине, глядя в ночное небо и стараясь не думать о боли, которая обволакивала его правую руку при каждом движении. Ночь, как ни странно, была прекрасна. Тонкий месяц плыл по небу, и ему казалось, что он еще никогда не видел столько звезд. Королевская Корона стояла в зените, Жеребец дыбился, Лебедь плавно совершал свой путь. Лунная Дева, робкая как всегда, пряталась за сосной. «Как может эта ночь быть прекрасной? – спрашивал он себя. – Как звездам не противно смотреть на такого, как я?»
– Джейме, – прошептала Бриенна так тихо, что он подумал, будто это ему снится, – Джейме, что ты делаешь?
– Умираю, – прошептал он в ответ.
– Нет. Ты должен жить.
Он сделал попытку засмеяться.
– Хватит командовать, женщина. Захочу – так умру, тебя не спрошу.
– Выходит, ты трус?
Это слово потрясло его. Он, Джейме Ланнистер, рыцарь Королевской Гвардии, Цареубийца. Трусом его еще никто не называл. Как угодно: клятвопреступником, лжецом, убийцей, жестоким, бессердечным, вероломным, но не трусом.
– А что мне еще остается? – спросил он.
– Жить. Бороться. Мстить. – Бриенна произнесла это слишком громко. Рорж пришел, надавал ей пинков и велел держать язык за зубами, если она хочет его сохранить.
Бриенна старалась не стонать, а Джейме думал: «Трус? Неужели? Они отрубили мне правую руку – значит я весь заключался в ней? Боги, неужели это правда?»
Женщина права. Нельзя ему умирать. Серсея ждет его, нуждается в нем. И Тирион, его младший брат, любящий его непонятно за что. И враги тоже ждут: Молодой Волк, побивший его в Шепчущем лесу, Эдмар Талли, державший его в темнице закованным в цепи, и эти Бравые Ребята.
Наутро он заставил себя поесть. Ему давали дробленый овес, лошадиную еду, но он съел все подчистую, и вечером тоже. «Живи, – твердил он себе, когда овес застревал в горле. – Живи ради Серсеи, ради Тириона, ради мести. Ланнистеры всегда платят свои долги. – Культю дергало, и от нее шел смрад. – В Королевской Гавани ты скуешь себе другую руку, золотую, и когда-нибудь разорвешь ею горло Варго Хоуту».
Дни и ночи сливались в тумане боли. Он дремал в седле, прижавшись к Бриенне, вдыхая смрад своей гниющей руки, а ночью просыпался на твердой земле от страшного сна. На ночь его привязывали к дереву, несмотря на его слабость, и он находил утешение в том, что они и теперь его боятся.
