Шугалий огляделся. Веранда длинная, застекленная от самого пола, сплошь занавешенная шторами с многоцветными фантастическими узорами. На стене, обшитой дубовыми панелями, несколько тарелок с персонажами гоголевских "Вечеров на хуторе близ Диканьки", широкий диван у противоположной стеклянной стены, а перед ним полированный стол.
Шугалий выглянул в окно. Под верандой цвели розы, за ними виднелось покрытое гуцульским покрывалом кресло-качалка, покрывало было примято, и толстая книга лежала прямо на траве. Видно, ее только что читали, потому что рядом стоял стакан с недопитым чаем, он еще не остыл, от него еле заметно шел пар.
Скрипнула дверь, Олена Михайловна вернулась.
Она сняла фартук; была в платье из такого же шелка, как и платок, и в туфлях на низком каблуке. Поставила гладиолусы в высокую, из толстого желтоватого стекла вазу и села на диван в глубине веранды, одернув на коленях коротковатое для ее возраста платье. Ничего не сказала, только выжидающе смотрела, и Шугалий увидел в ее глазах то ли тревогу, то ли глубоко спрятанный страх. Впрочем, он мог и ошибиться, женщина сидела довольно далеко от него, в темном углу, и лицо ее менялось от солнечных отблесков, пробивавшихся сквозь узорчатые шторы.
Капитан хотел, чтобы Олена Михайловна сидела рядом на стуле, но был в гостях и должен был довольствоваться, по крайней мере на первых порах, скромной ролью непрошеного гостя. И все же он передвинул кресло чуть правее, ближе к столу, коснулся темного, почти черного цветка, поласкал кончиками пальцев бархатный лепесток и спросил:
- Кажется, "туркана" ? - Когда-то и от кого-то слышал, что существует такой сорт темно-красных гладиолусов, этим, фактически, и исчерпывались его познания в цветоводстве, но был уверен, что такое неожиданное начало разговора ему только на пользу:
всегда стремился найти что-нибудь такое, что позволило бы преодолеть барьер отчужденности между незнакомыми людьми, а сестра Завгороднего, безусловно, любила цветы. Действительно, Олена Михайловна удивленно блеснула на него глазами и возразила:
- Нет, это достаточно редкий сорт - "элегия".
Капризный цветок, требует легких почв и подкормки, но красив, не правда ли?
- Очень, - искренне подтвердил Шугалий и кивнул на открытое окно, за которым свисали цветущие лианы. - Впервые вижу, мне нравятся.
- Это клематисы. По-народному - ломонос, я посадила три куста и не жалею. Достала во Львове, а тут, в Озерске, уже очередь за отростками.
- Сами ездили во Львов? - поинтересовался Шугалий. - За цветами?
Женщина только пожала плечами, и это было красноречивым ответом на удивление капитана: мол, в поисках красивого цветка можно преодолеть и значительно большее расстояние.
Шугалий передвинул стул еще немножко дальше от стола, теперь он лучше видел лицо Завгороднеи.
Подумал, что годы все же милостиво обошлись с ней:
за пятьдесят, а лицо моложавое и глаза не потухли.
- Вы все время жили с братом? - спросил он и заметил, как помрачнела Олена Михайловна, - видно, этот вопрос был не из приятных. Правда, ее нельзя было назвать некрасивой, а в молодости, вероятно, очаровала не одного - лицо несколько удлиненное, глаза большие и широко поставленные, теперь усталые, с паутинкой морщин, разбегавшихся к скулам.
- После войны все время в Озерске, - ответила она. Олена Михайловна поняла подтекст вопроса Шугалия, потому что добавила после паузы: - Так уж случилось, что все с братом и с братом... - Она махнула рукой с деланным безразличием, и Шугалий догадался, что эта женщина пережила какую-то личную драму, которая и наложила отпечаток на всю ее жизнь, ибо что же еще может вынудить двадцатилетнюю девушку замкнуться в доме брата.
Но расспрашивать было неудобно, и капитан положился на случай, не столько, правда, на случай, как на длинные языки знакомых и соседок Завгородней, которые уже давно перемыли косточки по-девичьи стройной старой деве.
Сочувственно покачал головой.
- Такая трагедия, - произнес он, - и мне, право, неловко...
- Делайте свое дело, - прервала его Олена Михайловна довольно решительно; у нее все-таки был характер, и капитану это понравилось.
Начал прямо:
- Вы знаете, конечно, содержание письма, найденного вашим племянником в ящике письменного стола покойного Андрия Михайловича? Как считаете, что побудило его написать это?
Женщина покачала головой.
- Не имею представления, - Не связано ли это письмо с визитом Романа Стецишина?
- Не думаю.
- Он - ваш родственник?
- Двоюродный брат. Мы не виделись с сорок четвертого года.
- Переписывались?
- Андрий Михайлович писал несколько раз.
- А вы?
- Нет.
- Почему?
Олена Михайловна неуверенно пожала плечами.
- Не о чем было писать.
- Но ведь брат...
- У них - своя жизнь, у нас - своя.
- И все же рады были увидеться?
Женщина как-то странно посмотрела на Шугалия.
- И это, действительно, интересует вас?
- Даже очень.
- Конечно, рада. Целая жизнь прошла, интересно...
Но, - махнула она рукой, - в воспоминаниях все всегда лучше.
- Хотите сказать, что встреча с двоюродным братом разочаровала вас?
- Я этого не говорила.
- Но намекнули.
