Под конец осенней путины, когда Куренев окончательно рассчитался с Прониным, он получил на хозяйствование участок Волги, который оба считали золотым дном. Пронин же купил у княгини Гагариной землю, по которой протекала маленькая речка.
Зиму Дмитрий Илларионович провел в разъездах по каким-то хозяйственным делам.
Наступила весна. Первые предвестники ее — грачи, громко горланя в вершинах голых ветел, хлопотали около своих растрепанных зимними вьюгами гнезд. В это время на участок вновь приобретенной Прониным земли потянулись подводы с толстыми бревнами соснового накатника и другими строительными материалами. А когда земля начала покрываться зеленым ковром, на бугорке около самой речушки появились плотники из «Кукарки» — зазвенели пилы, застучали топоры, зашаркали рубанки, и не успели опериться молоденькие, зевластые грачата, как дом уже был готов. Наскоро красилась железная крыша, достраивались кладовые и надворные постройки.
Вечерело. Плотники, окончив работу, складывали инструмент, а Пронин заботливо сгребал в кучу щепы и следил за плотниками, чтобы те не утаскивали крупных чурбашек.
Когда плотники ушли, он сел на скамейку и, опершись на черенок лопатки узеньким подбородком, задумался. Рядом на ветле пищали грачата, хлопотливо кормила и охорашивала их в гнездышке грачиха.
Внизу, под крутояром, текла тихая речушка, на ее гладкую поверхность выплыла из мелких кустарников, покрякивая, утка с выводком утят. Они попискивали, игриво ныряли и хлопали куцыми крылышками, рассыпая на гладкую поверхность крупинки водяного бисера. Солнце выкатилось из-за серой тучи, тепло и ласково заиграли его лучи на стеклах нового пронинского дома.
И все это чуточку отогрело черствое окаменелое в жадности пронинское сердце.
— Эх, жизнь... Как ты хороша! — вздохнул он.
«Теперь у меня все есть: и новый дом, и много денег, скоро даже собственный пароход будет, а я одинок. Пожалуй, пора обзавестись семейством», — думал он, и тонкие хитрые губы его искривились в улыбке. Однако эти сладкие мысли были прерваны подошедшим человеком в поповском подряснике, в татарских лаптях и в смятом засаленном картузе:
— Здравствуй, Митька! — крикнул подошедший, окинув пытливым взором дом и хозяина.
Пронин вздрогнул.
— А, Трофим, здравствуй! — протянул костлявую руку Пронин, оглядываясь по сторонам и так же пытливо осматривая наряд подошедшего.
— Где это ты пропадал, мил человек? Куда подался от меня? Али в святые подрядился? Поди-ка, правду ищешь...
— Ой, нет! Кривым путем больше выгоды... — отшутился Трофим.
— Оно, пожалуй, так, — согласился Пронин. — Пословица гласит: «Не пустишь душу в ад, не будешь богат». А где эту хламиду подцепил? Да почти новая... Может, продашь?
— Дом-то построил новый, а ремесло осталось старое...
— Какое старое? — с обидой спросил Пронин.
— Барахольное, — пояснил Трофим. — Нет, Митря, подрясник я тебе не продам, себе нужен, да и дорого мне обошелся, чуть было собственной жизни не лишился из-за этой поповской хламиды. Ты вот чего, купи у меня холсты.
— Холсты? Какие?
— Известно, не деревянные.
— Да не об этом. Может, они краденые?
— Ишь ты, — улыбнулся Трофим. — Давно таким стал? Наверное, как разбогател.
— Я всегда такой! — гордо выпрямился Пронин.
— Ну, уж нет, — осадил его Трофим. — А помнишь, канаты у Пушкарева покупал, да иконы с золотыми ризами прихватил из кладовой? Чай, с них и в гору полез... Молиться я не особенно любитель, думаю: «Берет добрый человек, ну и пусть на них молится...» А после спохватился, когда хозяин меня пропыжил: «Дурак, - говорит, — ты Трофим, как же иконки-то проворонил? Они ведь по пять тысяч каждая. Ты не знаешь, сколько на них золота...» Шибко я промахнулся, что тебя скрыл. Да уж поздно было, пришлось бы и самому за соучастие в каменный мешок с тобой лезть, поэтому и язык прикусил...
— Брось, Трофим, старое вспоминать. Об деле говори, — прервал его Пронин. — Сколько у тебя холста?
— Леший его мерял, да аршин сломал, так без меры и отдал.
— А сколько хотел взять?
— Полсотку. Только с тебя. По старой дружбе.
— Нет, много. Возьми сороковку.
— Ну-ка что, и сороковка деньги, водка будет, и девка найдется... — весело подмигнул единственным глазом Трофим.
— Это тебе, кривому-то?
— Ничего, что кривой... Ты сам-то какой?
— А у меня деньги...
— Ну, для бабы это еще не все... Ты вот чего, зубы мне поздно заговаривать, я это и сам хорошо умею... Выкладывай сороковку-то, коли возьмешь.
Пронин снял шапку, порылся пальцами за подкладкой тульи и подал Трофиму четыре красненьких.
— Давно бы так! Вот за это люблю!
— Ну, как жизнь тянешь? — спросил Пронин, подсаживаясь поближе к Трофиму.
— Превосходно! День ем, три голодный... Видишь, во имя Христа собираю куски холста...
— А ты бы нанялся да работал.
— Поди-ка сам наймись. Да разве ты можешь понять, ты ведь вот, — Трофим показал туго сжатый кулак.
— Ну ладно, Трофим, не сердись, — сказал Пронин, желая повернуть разговор в другую сторону. — Ты мне так и не сказал, где холсты эти достал?
— Мало интересного, — тихо, как бы про себя сказал Трофим.— Моим ремеслом хочешь воспользоваться?
