- Ты что это, батюшка, так ходишь, — покачала головой мать, — простудишься...
— Жарко еще было. Гляди, сколько рыбы принес... — радовался удачному лову Чилим.
— Куда теперь мы ее? — спросила мать.
— Найдем куда, иди-ка сейчас неси попу, он любит студень из окуней для закуски. Прошлый раз наказывал. — И Чилим начал откладывать в сторонку самых крупных.
— А это куда? — спросила мать.
— Да заморозим...— сказал Чилим, завертывая отложенных окуней в фартук.
Спустя несколько дней Чилим вечером услышал стук в окно.
— Хозяин дома? — крикнул подошедший сотский, скрипя валенками по снегу.
— Дома, — ответил Чилим.
— К старосте иди! — и снова сапоги заскрипели в потемках.
— Вот чего, Василий, — сказал староста вошедшему в избу Чилиму, — я посылаю Митрия в город, на двух подводах, одному не управиться, съезди-ка с ним.
— Можно! Все равно делать нечего, — сказал Чилим, а сам подумал: «Все хорошо, может быть, и ее повидаю...»
Выехали на следующее утро. Одни сани были нагружены замороженными тушами свинины, другие — мешками овса. Все везли на продажу в город. На передней подводе ехал сын старосты. Закутавшись в овчинный тулуп, он посвистывал и чмокал губами, погоняя рыжего рослого мерина. А сзади, стоя на запятках саней и закутывая лицо воротником ветхого азяма, ехал Чилим. Лошади бойко позвякивали новенькими подковами и рубили острыми шипами ледяную гладкую дорогу. Чилим, пришпориваемый крепким никольским морозцем, иногда соскакивал с запяток саней и припускался рысью, обгоняя обеих лошадей.
Ему было весело мечтать в потемках этого морозного утра. Мысли, одна приятнее другой, такой же быстрой рысью, пролетали в его голове: «Как-то она встретит меня в этом рваном азяме...»
День прошел в пути быстро. Вечером въехали в город. Свет электрических фонарей ослепил с непривычки Чилима.
— Эй, Вася! Гляди в оба! — крикнул хозяин, поворачивая на Дегтярную к постоялому двору.
На постоялом, у старого знакомого старосты, сложили товар в лабаз, а лошадей поставили под навес. Хозяин повел Чилима на Вознесенскую к Манашину - поить чаем. По пути взял в казенке полбутылочку.
— Хряпнем с морозу, — разливая в стаканы, сказал он. — Ну-ка, вальни всю!
Чилим вальнуть был не промах: в два глотка опорожнил стакан и начал наливать чай.
Манашин для привлечения посетителей вечерком показывал туманные картины — домашнее кино, потом фокусник выделывал разные фигуры. Одну из них запомнил Чилим: «Вот эполет Стесселя! — кричал фокусник, прикладывая к плечу сморщенную бумагу. — В Порт-Артуре воевали — нас за сотни тысячами продавали...» — смеялся фокусник.
У Чилима зарябило в глазах. «Не захочет принять, может быть, и во двор не пустит», — подумал он, возвращаясь на постоялый. Но получилось иначе... Когда Чилим вошел в людскую, его позвали к хозяйке. Переступив порог, он так и обмер: там сидела Наденька. Хоть Чилим и был навеселе, но при свидетелях разговор не клеился. Лицо его пылало с морозной дороги и от выпитой водки, а еще больше от неожиданной встречи.
«Как же это вдруг получилось?» — думал он.
Наденька помогла ему распутать этот загадочный узел.
— Пойдем к нам, тут недалеко, только в гору подняться, — сказала она, крепко сжимая руку Чилима.
— Сейчас, — очнулся он, — только узелок возьму.
— Я раньше хозяйке сказала, чтоб известили меня, кто приедет из вашей деревни. Хотела спросить, как ты живешь. Какой ты белый стал, снегом, что ли, умылся? — заглядывая Чилиму в лицо, шутила Надя, — А это что у тебя? — пощупала узелок.
— Гостинцы привез.
— Кому?
У меня здесь никого нет, кроме тебя, — улыбаясь, сказал Чилим.
Хозяин уже ворчал, накладывая на сани свиные туши, проданные в мясную лавку, когда Чилим торопливо вбежал на постоялый двор.
— Пришел. Вот хорошо! Давай, грузи овес! Продав по дорогой цене овес и свинину, хозяин повеселел и на радостях купил еще полбутылочку — подогреть в дорогу себя и Чилима. Порожняком лошади бежали быстро. Чилим был бесконечно рад. Он часто засовывал руку под азям и ватник, щупая рубашку — подарок Наденьки. «Как она пополнела и как хорошо ей идет этот цветистый капот. А окуни ловко пришлись к делу... «Милый Вася, — сказала она, — как я тебя долго ждала...» «Счастливые минуты...» — думал Чилим, похлестывая Карька. Гулко в ночной тишине раздавался цокот подков, визжали на все лады полозьями сани, холодным ветром обдавало горевшее лицо Чилима.
Дорога свернула через лесок в луга. Подъехали к деревне. Чилим оставил лошадь во дворе старосты и, весь заиндевевший, вернулся в свою лачугу.
Потекли дни. Солнце начало подниматься все выше. С крыш свисали длинные светлые сосульки. Скоро весна. Все это радовало Чилима, и вместе с тем он чувствовал тоску.
С юга потянулись вереницы гусей, журавлей, наполняя своими криками весенний прозрачный воздух. На крыше Чилимовой избенки радостно щелкал скворец. Вскоре вода прибыла, лед зашевелился, загрохотал на Волге, строя утесы у берегов. Волга рано очистилась от льда в эту весну.
