Приехавший подрывник, проработав неделю, был переброшен на другой, более важный участок, а подрывное дело осталось за Чилимом. Работа шла и у него неплохо, если бы не случилось несчастье. Как-то Чилим поджег фитиль, но взрыва не последовало.
— Должно быть, спичка отсырела, — сказал Веретенников. — Надо бы добежать и взглянуть.
— А если взорвет?
— Ну, что ж, — улыбнулся Веретенников, — другого жениха Дуся найдет...
— Нет уж, лучше я сам, — сказал Чилим.
— Беги! — подтолкнул его конвойный.
Чилим пробежал шагов двадцать и, оглушенный взрывом, покатился под откос.
Левая рука, повыше локтя, болталась у него как на веревочке. Когда разорвали мокрый от крови рукав, то увидели торчащий наружу обломок кости. Чилим потерял сознание. Так и отправили его на лечебный пункт, где фельдшер сделал перевязку, а потом перевезли в иркутскую тюремную больницу.
Месяца через три, когда тюремное начальство в присутствии врача проверяло больных и снимало с довольствия умерших, увидели в списке фамилию Чилима.
— Что с ним делать? — спросил надзиратель.
— Хорошо, если на своих ногах доберется домой, — ответил врач, — а то и в дороге может...
— Почему же? — не понял надзиратель. — Рука затянулась.
— Собственно, это уже не рука...
— Ну пусть и одной работает.
— Нет, — не соглашался врач. И, наклонившись к надзирателю, шепнул ему: — Легкие-то у него...
— Понятно, — сказал надзиратель и вычеркнул фамилию Чилима из списка, сняв его с тюремного довольствия.
Начало августа 19О5 года. Федора Ильинична вышла из своей лачуги и присела на край завалинки в ожидании Васи. Он с утра еще ушел в затон удить окуней, Поглядывая вдоль улицы, она услышала свисток савинского парохода, подходившего к пристани. Этот заунывный гудок напоминал ей далекое прошлое. Когда она была еще девушкой, то, услыхав гудок, бежала встречать пароход, на котором служил ее отец лоцманом и всегда что-нибудь привозил — или гостинцы, или обновку. Позднее, когда была молодушкой, бегала встречать мужа, шли они домой всегда веселые и счастливые. А теперь — одна-одинешенька, и некуда голову приклонить...
Тяжело вздохнула Ильинична, вытирая ладонью слезы на впалых щеках.
Громкий кашель невдалеке вывел ее из задумчивости. Она увидела подходившего человека в серой со множеством заплат рубахе, с заправленным под веревочный поясок левым пустым рукавом.
— Здравствуй, старуха! Вот и я, — хрипло произнес он, силясь выдавить улыбку, — Чего же плачешь? Али не рада?
— Милый ты мой! — всплеснула руками Ильинична. — Да разве это ты пришел?! — заголосила она и припала к нему головой. — Тень от тебя осталась.
— Ну хватит, Федынька, слезой горю не поможешь... — утешал он жену.
В конце улицы мелькнула пунцовая рубашка, это бежал его Вася со связкой окуней на кукане.
— Тятька! — подбежал он к отцу.
У Чилима задрожали плечи. Он, сидя на завалинке, зажал сына в коленях. Широкой ладонью молча гладил его черные вьющиеся волосы.
— Мамка! Иди вари уху!
Вошли в избу, Вася втащил отцовскую котомку, в которой болтались запасные лапти, жестяная кружка и кусок черствого хлеба.
— Вот и все, что заработал за три года, — сказал Чилим, вытаскивая из мешка свои пожитки.
— А рука где? — спросил Вася, пощупав пустой рукав.
— Оторвало, сынок.
— А больно было?
— Не помню, милый... Как я рад, что, наконец, добрался... — сказал Чилим и закашлялся.
— Настыл, что ли? — спросила Ильинична.
— Ничего, ерунда, пройдет...
Но Федора Ильинична горестно качала головой — она знала, чем может кончиться эта ерунда...
И, действительно, после приезда Иван Петрович весь как-то размяк и все больше лежал на холодной печке.
Тюремный врач в своих предположениях ненамного ошибся.
Спустя полтора месяца, как-то вечером, залезая на печку, Чилим пожаловался:
— Ну, старуха, видно, я оставлю вас вдвоем с Васей...
Утром Чилим умер.
Глава четвертая
Ветер завывал, крутил воронкой давно опавшие желтые листья и рассыпал их по грязной улице. На деревню наплывала густой тяжелой тучей осенняя ночь.
Уныло смотрели темные окна в низеньких почерневших избенках. В крайней к обрыву над Волгой мерцает тусклый огонек тоненькой свечки, прилепленной к гробовой доске у изголовья. Ветер прорывается в щели и тихо шевелит суровый саван. Правая рука покойного лежит на груди, а левый пустой рукав прихлестнут черной тесемочкой. В переднем углу, перед медным распятием, теплится лампадка, и чтица перед ней гнусаво произносит непонятные слова. У порога, сгорбившись, стоят три старухи, изредка нехотя крестятся и часто перешептываются, видимо, осуждают бедность, оставленную покойным. Из чулана слышны одинокие вздохи и тихое рыдание Ильиничны. У самого окна сидит на скамейке мальчик. Он смотрит в заплаканное стекло на улицу — и что-то тяжелое, как эта непроглядная туча, давит ему сердце. Но мальчик не плачет, он только вздыхает.
— Сходил бы ты, Васенька, за водицей, — тихо сказала вышедшая из чулана мать, вытирая синим фартуком мокрые от слез глаза.
Он так же молча встал и тихо вышел, точно боясь потревожить покой.
