В избу вошел солдат с подвязанной левой рукой.
— Здравствуй, хозяюшка! Ты будешь мать Василия Чилима? — спросил он, остановясь у порога.
— Я, — еле выдавила от испуга Ильинична.
— Письмо от него, — вытаскивая из кармана смятую бумагу, проговорил солдат.
— Жив,ли он? — сквозь слезы спросила Ильинична.
— Жив, жив, хозяюшка. Правда, не совсем здоров, но скоро поправится. В госпитале он, хозяюшка, после ранения лечится.
Ильинична заплакала, причитая:
— Как же он там, батюшка, наверное, тяжело...
— Ничего, хозяюшка, не плачь, ранение у него легкое, скоро поправится, — утешал Ильиничну солдат. — Ты бы вот чего, хозяюшка, может быть, вскипятила бы самоварчик? Сахар у меня есть, хлеб тоже найдется, а с дороги-то оно неплохо бы и закусить.
— Чей ты будешь, дальний, что ли? — спросила она, уже прилаживая к печке самовар.
— Эх, хозяюшка, так ты меня и не узнаешь... А может быть, помнишь, Веретенникова, что вместе с твоим мужем на каторгу пошел?
— степа, милый! Да неужели это ты? — развела руками Ильинична. — Если бы не сказал, в жисть бы не узнала. Как же ты, батюшка, на позицию попал? Али прямо с каторги?
— Нет, хозяюшка, я еще до войны освободился, да и жениться успел.
— Где же ты с Васей-то встретился? На позиции, что ли?
— В госпитале, хозяюшка, я уже был на выписке, а его только еще привезли. Всего-то мы с ним побыли дня три. Ну, ничего, ранен он в левое плечо, кость не потревожена, рана скоро заживет.
— Ну, слава богу, — начала успокаиваться Ильинична.
Самовар поспел, сели пить чай. Разговорились.
— Что у тебя с рукой-то? — спросила Ильинична.
— Да тоже ранен, видимо, сухожилье потревожено, три пальца вот стянуло и теперь не разгибаются.
— Как теперь работать-то будешь?
— Да как-нибудь потихоньку. Может быть, разойдется.
— К жене, что ли, теперь идешь?
— Да, хозяюшка, в Красную Глинку.
— Чья у тебя жена-то?
— Знаешь ее, — улыбнулся Веретенников. — Она с тобой вместе была, когда нас жандармы повели после суда.
— Ага, — протянула Ильинична. — Теперь вспомнила: это Дуська-та Антошкина.
— Вот, вот, самая она. Поговорить нам тогда жандармы не дали, она только рукой помахала да крикнула: «Буду ждать, Степа!» Так мы и расстались.
— Как же после-то встретились с ней? — спросила Ильинична.
— Вот так у нас получилось, — начал Веретенников. — Когда ранило твоего Ивана Петровича, тут же его увезли в лазарет. Жаль мне его было, страсть как жаль. После этого случая нас отобрали, кто помоложе да поздоровше — человек сто — и завезли черт-те куда, в самую глухую тайгу, на золотые прииски. А там еще чище, чем на Байкале, было. Все время как жук в земле, и нет тебе никакого просветья. Дело дрянь, думаю, люди с голоду и с холоду мрут. Пока есть сила, надо сматываться, три-то года вряд ли я выдержу. А тут на счастье познакомился с одним старичком, Клементием звать. Он вольнонаемный был, давно там жил. Все ходы-выходы знал. Я ему и открылся, рассказал, что стречка, мол, хочу дать, А он мне говорит: «Нет, паря, сейчас и не думай, только зря погибнешь. Жди весны, когда растает снег. Тогда можно, я тебе сам помогу. Только вот чего, на работе поглядывай, может быть, слиток золотишка попадет, припрячь его». Я отвечаю, что, может быть, такой слиток и в сто лет не найдешь, а мне сроку осталось три года, да еще куда я его запрячу, нас все время обыскивают. А он успокаивает: «Об этом, мол, не тужи, я тебе укажу человека, как он скажет, так и действуй».
— Да неужто и находили золото?
— Золота там, действительно, было много. Правда, крупные самородки редко попадались, а с голубиное яйцо и даже крупнее были. Я и припрятал два слитка, куда указали. Наступила весна — сдержал слово старик. Он знал подземный выход из старой заброшенной шахты. Этим ходом и выпроводил меня. При этом сказал: «Как выберешься из-под земли, сразу бери направо в густую тайгу, там найдешь тропинку и дуй по ней. Дорога тебе предстоит трудная и неважная. Болота встретишь на пути, в обход не старайся, все равно не обойдешь, а иди по следу. Как болото пройдешь, там уж искать не будут. Затем снова ищи тропинку, она приведет к избенке, а в ней живет наш человек. Скажешь — от Клементия. Он тебе все устроит». Я и плутал по этой тайге шесть суток да чуть было в болоте не погряз. Еле-еле отыскал избенку. Встретил меня не то лесник, не то охотник. «Ага, от Клементия?» — спросил он. Да, говорю, от него. И подал ему слитки золота. Он потряс их на ладони, точно прикидывал на вес, и говорит, чтобы я снял свою лопотину. Снял я свою тюремную рванину, остался в чем мать родила. А он скомкал всю мою одежду, да и в печку, в огонь. После уж достал мне бельишко, бросил рваный пониток, вроде нашего кафтана, да еще паспорт принес. И пошел я указанной мне дорогой. Валил почти целый месяц, пока к строительству железнодорожной ветки пришел. Там меня и на работу взяли. Да
— А с Дусей-то как вы встретились? — прервала его Ильинична.
