В деревянной раковине-сцене, возвышавшейся на метр над толпой, стоял с гитарой Леонид Андреевич. И, надо прямо сказать, смотрелся он настоящим мэтром. Об импровизации и говорить нечего. Один только Вячеслав Широков у нас мог посостязаться с ним в мастерстве. Госпожа Панина была вся ревность и восторг.
«А где, — хотел спросить я, — остальные?»
И тотчас увидел Машу, танцующую быстрый танец возле эстрады. И заметил лишь потому, что все вокруг на неё оборачивались, поскольку танцевала она не так, как все, а так, как у нас ещё не танцевали, так сказать, по-питерски. Через неделю все девчонки будут танцевать так же! Новенькое же всегда заразительно. В ту минуту на неё, очевидно, и обратил внимание Глеб. И когда Леонид Андреевич своим замечательным, ни на кого больше не похожим баритоном то ли в шутку, то ли всерьёз объявил:
— А теперь для той, которой среди вас нет, но она есть, исполняется её любимая песня — «Снегопад!» Кавалеры приглашают дам! Дамы приглашают кавалеров!
Послышался счёт барабанных палочек и за великолепным проигрышем послышались слова песни из знаменитых «Девчат», только не по роману Кочнева снятых, а по роману сына Демьяна Бедного, Бориса.
И госпожа Панина мечтательно улыбнулась.
И я было заслушался. Мне самому нравилась эта песня. Но тут такое приключилось! Без преувеличения! Произошло немыслимое для наших палестин событие: Mania не пошла танцевать с Глебом. И каким образом! Только представьте себе! Леонид Андреевич ещё объявлял, а Глеб, уже спрыгнув с эстрады, на виду у всех подошёл с гордо поднятой головой, потряхивая спускавшимися до плеч, как у Леннона, волосами, к сёстрам, небрежно кивнул и произнёс (Люба потом рассказывала), вопросительно глянув на Машу: «Мы ещё не знакомы? А жаль! Танцуете?» — «Я так понимаю, вы тут поёте. Ну, так идите и пойте». Глеб неестественно усмехнулся. «Прикол?» И взял, было, за руку Веру, но она со всей злостью выдернула её. «О! О!» «И знаешь, Никит, весь из себя такой, цыкнул сквозь зубы — и пошёл». Это был полный аут!
— Тёть Оль! Дядь Лёня-то, а, дядь Лёня!
— За что и полюбила…
И, как сказал бы поэт: и дымь сирени отуманила глаза.
— Ой, девочки, держите меня! — увидев меня, выдала Люба, когда танцующие оттеснили их к ограждению.
Вера стиснула губы. Mania хоть и посмотрели на меня с любопытством, но ничего экстравагантного, видимо, не нашла. Во всяком случае, не сказала ни слова. И я ей за это был благодарен.
— Мам! — крикнула Вера. — А папа-то!..
Госпожа Панина мечтательно улыбнулась и покачалась в такт песне.
— Никит, пригласи маму! Не видишь, ей танцевать хочется? — крикнула Люба.
— Я тебя сейчас кой-куда приглашу! — огрызнулся я.
— Стиляга!
«Девочки, пойдёмте отсюда?» — должно быть, что-то вроде этого сказала Mania и крикнула:
— Теть Оль, мы уходим!
— Отцу скажите!
Через пару минут мы были вместе. Когда закончился «снегопад» и лирические герои навсегда ушли «по переулку», к нам присоединился с сиявшим, как заметила ревнивая Ольга Васильевна, «как у Фонвизина», лицом Леонид Андреевич, и мы всей гурьбой двинули к дому. Нам вдогонку неслось в исполнении Глеба:
Не знаю, как остальные, но я понял, для кого он старался. А уж он старался, о чём свидетельствовали свист, визг и улюлюканье восторженной толпы.
— Эх, где мои семнадцать лет! — воскликнул Леонид Андреевич.
— А мои двенадцать, — отозвалась Ольга Васильевна.
— Мама в папу в пятом классе влюбилась! — вставила Люба.
— Ещё бы! Кот ещё тот!
— О-ольга Васильна! Как вам не ай-яй-яй?
— А то нет!.. Нет, девчонки, не ходите замуж: за музыкантов!
— А за кого, за сынков профессоров? — не преминула кольнуть Люба.
— Или за комбайнёров… — не без намёка вставил Леонид Андреевич.
Я что-то такое слышал про колхозный картофельный роман. Совершенно невинное, глупое, что-то вроде сохранённой до свадьбы открыточки к Первомаю или Восьмому марта из самой далёкой деревни, куда однажды, ещё учась на повара, ездила с подружкой Ольга Васильевна, в самую, так сказать, страду и послевоенный относительный голод. Ну, и пострадала вечерок или два под «саратовские страдания». И всё! И ничего более! А поди ж ты!
— А что? — тут же огрызнулась принимавшая всё всерьёз и глобально Ольга Васильевна. — По крайней мере, им теперь в посевную и уборочную хорошо платят! Не то что некоторым!
— Н-да. Где мои семнадцать лет… — совершенно другим тоном произнёс Леонид Андреевич.
— Помалкивал бы, вечный юноша!
