Когда мы вошли, служба уже шла. Народу было немного, в основном в передней части храма, у алтаря. Трапезная часть была почти свободна. Когда я купил за стойкой три десятикопеечные свечи и пошёл по левой стене ставить, ко мне подошла одетая во всё чёрное старушенция со слезящимися глазами.
— Ну, а ты чего тут делашь?
— Не видите, свечи ставлю?
— Это я вижу. А делашь-то тут чиво? Узоровать пришёл?
— Вам больше делать, что ли, нечего?
— Точно, — сощурилась она. — Высмотреть и украсть чиво-нибудь хочешь, так? Мотри, живо мелицэю вызовим! Враз скрутют.
— За что?
— Не узоруй! Не кради!
— С чего вы взяли, что я за этим пришёл? Я, может быть, за истиной пришёл?
— За какой ещё истиной? Ты зубы мне не заговаривай. То-то, я мотрю, ты не крестишься. Сатана не велит? Што, попался?
— Х-х! Нате! — и я перекрестился три раза. — Ещё? Вот! — перекрестился ещё. — Я и поклон могу сделать! — И я сделал земной поклон. — Ну, и что теперь скажете?
Но она не собиралась сдаваться.
— А Бога, к примеру, как зовут?
— Которого? Старшего или младшего?
— А-а… — смешалась она, не ожидая от меня такой компетентности. — Который воскрес!
— Кто же этого, бабуля, не знает? Об этом даже в стихах пишут: «Христос воскрес, Христос воскрес». А вообще, Богов не два, а три.
— Без тебя знаю. А молитвы каке знашь?
— А вам каке, длинны али коротки? — в тон ей придурился я.
— Любы.
— Тогда коротки. Господи, помилуй. Что?
Но она всё не унималась, кивнув на икону, спросила:
— А это, к примеру, кто?
— Николай Чудотворец.
— Как догадался?
— Прочитал. Вот, видите, написано? Да я его и так знаю. У бабушки — самая любимая икона. Чуть что и сразу: «Никола Милостивый, батюшка, помоги!» Ну, ещё есть вопросы?
— Ну-ну, не очень-то, иди и молись, — пробурчала она.
— Молись! Да вы мне всё молитвенное настроение испортили! Гнать вас таких отсюда надо! Только церковь позорите!
— А это уж не твоё сопливо дело, — смиренно-обиженно прошипела она. — Я тут, почитай, двадцать лет. И не на таких чудотворцев насмотрелась! Так что иди и молись!
Сёстры, наблюдая за нами со стороны, едва сдерживали улыбки.
«И кто к ним после этого пойдет? — продолжал я возмущаться. — Они и последних разгонят!» И долго не мог успокоиться. Лишь когда одна средних лет, с миловидным лицом, женщина, наблюдавшая эту сцену, подойдя к нам, тихонько шепнула: «Спуститесь к Иоасафу. Такая благодать!» — от сердца отлегло.
Не знаю, была ли то благодать или всего лишь моя фантазия, но у мраморной гробницы ещё не прославленного угодника я окончательно размяк. Крутая узенькая лесенка вела в подвальное помещение, где был устроен небольшой алтарь, справа от которого сидел вырезанный из дерева в натуральную величину Христос в темнице, с терновым венком на голове и, подперев рукой щёку, смотрел куда-то вниз потусторонним взглядом. По лбу его сочилась кровь, тело было всего лишь опоясано, ступни без сандалий. Даже моя убогая одежда показалась непростительной роскошью в сравнении с Его рубищем.
«Эх, пал мир, пал!»
И я до земли поклонился Божественному страдальцу. Сёстры последовали моему примеру. Потом мы поклонились гробнице.
Службу выстояли до конца. И, запечатленные освящённым елеем, в девятом часу вышли из храма.
На Сенной площади, пока дожидались автобуса, на меня обратил внимание милиционер. Но Люба с Верой взяли меня под руки и сказали, хотя он и не спрашивал:
— Дяденька, у него на пляже, пока на косу плавал, одежду украли. Люди добрые возле церкви, что внизу, кое-чего подали, чтоб до дому доехать. Не нагишом же ему идти?
— Вон оно что. Осторожней надо быть. Далеко не заплывать.
— Он, дяденька, больше не будет. Не будешь?
И я заверил:
— Не-к!
Урок, в общем, получил хороший и полночи яростно грыз подушку.
Бабушка, растолкав меня поутру, поинтересовалась:
— Ну как?
Вспомнив вчерашнее, я вздохнул и ответил:
— Не знаю.
— Надо бы вам к отцу Григорью съездить.
