Дома я убрал деньги в самый дальний угол выдвижного ящика письменного стола, предварительно положив в конверт, прикрыл сверху тетрадками. Спать, из предосторожности, лёг с закрытым окном. За ночь меня два раза грабили — не по-настоящему, а во сне, но всё равно я чуть не умер от страха. Встал как чумной. Казалось, совсем не спал. Проверив — а вдруг не приснилось? — всё ли на месте, побежал искупнуться. После купания взбодрился, а представив, что ожидает меня сегодня, пришёл в восторг.
— Баб-ууленька, бабусичка, бабу-уля, иде-э ты-ы? — взывал я, вернувшись с купания, хотя можно было и не спрашивать — запах оладушек растекался по всему дому.
— Чиво тибе? — отозвалась она. — Али с той ноги встал?
— Бабулёнчик! — войдя в кухню, сказал я. — Дай я тебя поцелую!
Я чмокнул её в румяную щёчку, своровал и тотчас кинул в жевательное отверстие оладушек. Ага, целиком. «Сништожил» его, потянулся за вторым, но получил шлепка по руке.
— Иди сперва руки помой да помолись.
— А можно… после вчерашнего?.. — нарочно спросил я.
— Ты что, уж и от Бога отрёкся?
— Скажешь тоже!
И я отправился исполнять приказание. По громкости заданного вопроса я понял, что отца уже дома нет. А может — ещё нет? Который час? Было без четверти девять. Я глянул в окно — но тут же вспомнил. «Ах, да! Лодка же на месте!» Придав себе надлежащий вид, я помолился (и ещё как!) и с удвоенным восторгом прилетел («и-и-иу-у-у») на кухню, полетал вокруг кухонного стола и приземлился («взз-з-з!») прямо на стул.
Бабушка даже головой покачала. О чём подумала и чего не высказала, было понятно без слов.
— Бабанчик, а знаешь ли ты, что у меня сегодня самый счастливый день в моей жизни?
— Ра-ано пташечка запела…
— Как бы кошечка не съела? — перехватил я. — Это не про меня, бабань! Бабаничка ты моя распрекрасная!
— Это почему же не про тебя-то?
— Не про меня, бабаньк, можешь не сомневаться!
Она посмотрела на меня, опять вздохнула, покачала головой и на этот раз изрекла истину:
— Да-а-а-а…
— А почему таким тоном, бубулёнчик? Ну-с! — потёр я в предчувствии наслаждения ладони: — Пожрё-е-ом!.. — но тут же исправился. — Пардон! Покушаем, бабань, покушаем. Покушаем, потом поспи-им, поспи-им, потом поеди-им… А ты что невесёлая?
— А ты с чего пляшешь?
— Я же сказал, бабунчик, от счастья, которое меня, как ты иногда выражаешься, намедни, коли обедни, ждет!
— Да что ждёт-то?
— Сликрет, бабань, сликре-эт! Я тебе потом скажу. А сейчас дай я тебя ещё разок на прощанье поцелую? Красавица ты моя-а!
— Да отвяжись ты, балалайка… — беззлобно проворчала она.
— Ну тогда, бабань, пока!
— Куда?
— Туда, бабань, где… чё-то синеет гора, где бродят беспечно лишь ветер да я… Люблю! — и я послал ей воздушный поцелуй.
Когда я исчез, жизнь в посёлке продолжалась уже сама собой.
Новый завет, пошелестев купюрой и сделав печальный вид, я уторговал у «трясунчика» за десятку, хотя вначале хотел предложить двадцать. «А! Давай!» — махнул он прокуренной дланью и, сунув в карман десятку, потёк в ложном направлении. Я блаженствовал. Нет, всё же есть Бог на свете! Леонид Андреевич не прав, не «р-рилигия», а именно Бог. И я полетел, правда, уже без крыльев и без звука, а 1а mesone… Что это означает, я расшифровывал в начале событий. Но перед этим заскочил к Елене Сергеевне на работу.
Увидев меня, она даже засмеялась.
— Какие у тебя счастливые глаза!
— Правда? Но я действительно счастлив! Потом, потом скажу, почему… — Необыкновенно красивая улыбка не сходила с её лица, и я, опять не выдержав, ляпнул: — О-о, если б вы только знали, как я вас люблю!
— Меня-а?! О, Господи!
— Можно я у вас букет цветов нарву, роз?
— Алых? Конечно! Только — нечетное число!
— Знаю! А можно я вас, — обернулся, — поцелую?
— С ума спятил?!
— Как брат сестру, не понимаете, что ли?
— Нельзя!
— Почему-у?
— Нельзя и всё. Иди уж… жених…
— Что-о?
— Иди, говорю. Не видишь, всё ателье на нас смотрит?
— А-a. Девча-ата-а!
И я помахал ручкой выглядывавшим с любопытством в дверь перезрелым «девчатам».
— Прекрати!
— А что? Дев…
— Перестань, говорю! Рассержусь!
— Тогда до следующего свиданья? Да? Нет, вы скажите — да?
— Да, да. Иди.
И она ещё раз улыбнулась. Но уже, показалось, с грустью.
Исключительно всё в этот день у меня ладилось. И букет я сделал просто сногсшибательный. И шествовать решил не вокруг, а через бор. Более того, всем смертям назло, мимо беседки. Уж я-то знал, что к этому времени там соберётся вокруг Глеба толпа, точнее — чернь. И помеченный мною «фантомас», может быть, там будет. И вот потрясающая картина: поэт (в душе) — я, с букетом алых роз — и эта «чернь тупая». Почему, спрашивается, я лез на рожон? А никакого рожна быть не могло. Принципиально. Глебу это было невыгодно. Так почему же по чужим нервам не погулять?
