Такси прибыло скоро, о чём известил телефонный звонок. Нас пошли провожать. Отца усадили на заднее сиденье, я с тремя бутербродами с дефицитной колбасой устроился впереди. Шеф спросил, куда ехать, и мы помчались. За окнами летевшего автомобиля в это время что-то происходило, но я был занят бутербродами, а точнее, сжомкал сначала очень вкусную дефицитную колбаску, ну а хлеба я и дома наемся.
Когда меня потянуло петь, таксист попросил приоткрыть окошко. «А то, — сказал, — на уши давит». А вот песня ему понравилась. Про любовь. Сейчас.
И так, надо сказать, эта дрянь ко мне привязалась, что даже таксисту наконец надоело слушать.
— Хорошая вообще-то песня, — перебил он. — А ещё какую-нибудь знаешь?
И я запел:
— Как?
— Сам сочинил?
— А что — не похоже? — слукавил я.
Он неопределённо пожал плечами. И я не стал его разубеждать. Пусть сомневается. На то и жизнь, чтобы сомневаться.
У родной калитки я попросил притормозить, достал пятёрку, деловито сказал: «Держи, шеф. Сдачи не надо».
— Какая сдача? — возразил он. — Посмотри на таксометр.
Я из любопытства глянул: «3-50».
— И чего?
— Рупь двадцать за вызов. А назад я на воде поеду?
— Это уже меня не касается.
— То-то и оно! Знал бы, не поехал!
— Извини, шеф, ничем помочь не могу. А хочешь, оставайся у нас ночевать.
— Шутник, да, шутник?
И он дал по газам. Задние колёса засвистели. Машина унеслась. А мы с отцом почти в обнимку (я его еле растолкал), как выражаются дружественные народы, «пишлы до хаты».
Бабушка приняла с рук на руки своё ненаглядное чадо и повела отхаживать, а я теми же стопами направился к Елене Сергеевне. Но она, открыв дверь, сразу поморщилась и заградила мне дорогу.
— Опять? И что за радость?
— Абсолютно никакой! — подтвердил я.
— Чего тогда?
— Жизнь вынудила!
— Тогда иди и спи.
— Не пустите?
Она покачала головой.
— А поцеловать? Знаете, как хочется? Всё утро об этом мечтал!
— Обойдёшься. И вообще — хватит!
— Что хватит?
— Всё это безобразие — хватит.
— Не понял.
— Иди спи.
— Не поцелуете?
— Нет.
Я вздохнул.
— Ну что я теперь буду дома делать?
— В первую очередь хорошенько выспись.
— Ладно, — неохотно согласился я. — А завтра?
— До завтра дожить надо. Всё, ступай.
И хотела закрыть дверь, но я сунул ногу.
— Нет, вы скажите — до завтра?
— До завтра, до завтра… — чтобы только отвязаться, сказала она.
И я побрёл домой. Кто бы знал, как одиноко было мне в этом яростном и прекрасном мире. Хотя почему же в яростном? Солнце, облачка, птички и всё такое было, как и всегда, без всяких признаков ярости. И всё же ярость во всём этом благолепии присутствовала. Ярость неблагополучного одиночества. А я в ту минуту был одинок, как никогда, наверное, в своей жизни. Хладом одиночества пахнуло от Елены Сергеевны. Не думаю, что только вино было тому виной. Вино вином, а вина виной. А именно она, вина, я это понял, и была всему виной. Грустно жить на свете без надежды! А она-то как раз и ускользала из рук.
Бабушка всё возилась с отцом, всё никак не могла раздеть его и уложить в постель. Я «пособил» ей, всё это сопроводив стихотворным каламбуром:
— Ещё чего скажешь? — сурово спросила бабушка.
— А этим уже всё сказано. Остаётся, как пророчеству, внимать.
— Иди-ка сам проспись. Нализался тоже, и-эх!
— И где тебя говорить учили? Нализа-ался! Что за словечки?
— А то! Пьянчужки несчастные!
— Не спорю, счастья в этом никакого, а вот от несчастья помогает.
— И какое же это у тебя несчастье? — тотчас насторожилась она.
Я не стал её лишать последней надежды.
— Да есть одно…
— Что, проворонил? Говорила тебе…
— Ну-ну-ну! И так голова пухнет! Всё, поехал.
— Это ещё куда?
— В опочивальню.
— Ну это ладно.
Удаление моё, к сожалению, никого в этом мире не огорчило. И удаляться, в общем-то, не хотелось. А хотелось другого, противоположного и, казалось, — навеки! И вот я спрашиваю себя: «Неужели и это — мечта?» А где же тогда явь? Трудно было мне, заволоченному всем этим дурманом, во всём разобраться.
