О чём думала, о чём мечтала в эту минуту дочь, догадаться было нетрудно. Но именно потому, что я понимал её несложный мир, а также то, что на меня сейчас навалилось, в очередной раз навело непроходимую тоску.
Да неужели же и дальше так будет?
И я то сидел, безучастно созерцая заоконные пространства, а то стоял в тамбуре, слушая ритмичное постукивание колёс.
Когда вышли со своими огромными чемоданами на колёсиках на платформу, к нам тут же привязался носильщик — не обычный, какие раньше ходили с тележками вдоль состава, а простой мужичок в синей спецовке, предложивший проводить общественным транспортом до аэропорта. А это означало, сначала подземным переходом до метро, затем до Белорусского вокзала, и далее аэроэкспрессом до Шереметьева. Я прикинул в уме все эти подземные и надземные переходы, спуски и подъёмы на эскалаторах, вечно набитые до отказа вагоны метро, духоту, толкотню, томительные ожидания, и отказался.
На подходе к подземному выходу с платформы, один здоровенный, прилично одетый детина, догнав другого, плохо одетого, нанёс ему несколько ударов по лицу. Тот упал, и когда преследователь удалился, быстро поднялся и, воровато склонив голову, юркнул вместе с потоком пассажиров вниз.
Потрясённая увиденным, Женя спросила:
— За что он его?
— Очевидно, карманник. Попытался украсть — и не получилось.
Внизу встретила небольшая группа «бомбил» с самодельными ламинированными карточками «Taxi» в руках.
— Домодедово, Внуково, Шереметьево… — механически повторял один. Наши глаза встретились: — Куда ехать?
— Почём?
— Смотря — куда.
— Шереметьево.
— Какое?
— Второе.
Стоявший рядом мужик заметил:
— Международный!
— Две с половиной.
— Две.
— Две двести.
— Ладно.
— Чья очередь?
— Николая.
— Николай — Шереметьево два!
И мы направились следом за крепким, среднего роста мужичком по тоннелю к выходу в город. Этот тип крепышей мне хорошо знаком. При любом государственном устройстве эти люди находят выход из положения, никогда не бунтуют, осторожно, по-умному обходя существующие препоны, чтобы не просто выжить, а вполне безбедно существовать. Домы их всегда — полная чаша, машина хоть и не представительская, но надёжная и ухоженная. Сами они хоть и скромно, но всегда чисто одеты, тщательно выбриты, наодеколонены, с вымытыми мускулистыми волосатыми руками. Они не любят говорить о политике, высказываний относительно власть имущих предпочитают избегать. В критической ситуации легко расстаются с нажитым, в стандартной — до последней возможности стоят за свои интересы. Их невозможно ни перевоспитать, ни заманить в какую-либо партию. От партийных и всяких иных дрязг они всегда в стороне, но в нужный момент оказываются первыми в очереди. Они непонятны ни Востоку, ни Западу, а потому их не поработит никто и никогда.
Какими-то задворками мы вышли к тупику хозяйственных построек, где было плотно наставлено десятка полтора иномарок. Наша оказалась японским праворуким минивеном, с чистеньким салоном, и даже с кондиционером, в жаркое лето вещью действительно незаменимой, да вот беда, ещё Пушкин заметил, что наше северное лето — карикатура южных зим.
Погода хмурилась с самого утра и меленький дождичек, пока мы выбирались на Ленинградский проспект и двигались в сторону МКАДа, лениво сеял на лобовое стекло, на мокрый асфальт, на чахлую зелень.
