– И то верно. Рад, что ты не ударяешься в болтовню о священности душ и прочей ерунде. Всем известно, что войны шли еще до того, как начали воевать народы. Каждому приходилось избавляться от тех, кто охотится на его добычу.
– Это правда. Мы даже находили союзников. Если желаешь увидеть иронию, Быстрый Бен, то знай: избавившись от охотников, мы затем истребляли почти всю добычу и оставляли союзников – тех, кто не желал идти под нашу опеку, – погибать от голода.
– Едва ли это свойственно только имассам, – возразил Трулл Сэнгар.
Быстрый Бен фыркнул.
– Мягко сказано, Трулл. И все-таки, Онрак, что такого ты нашел в этой туше?
– Я совершил промах, – ответил имасс.
Он поднялся и уставился в проем пещеры.
– Как по мне, удар был вполне точным.
– Удар – да, Быстрый Бен. Но я о том, что эта эмлава – самка.
Маг вздохнул, глаз у него как будто бы дернулся.
– Хочешь сказать, самец где-то рядом?
– Не знаю. Иногда они… уходят. – Онрак опустил взгляд на окровавленное копье. – Друзья, признаюсь… я в смятении. Давным-давно, возможно, я бы не размышлял: ты верно сказал, чародей, мы воевали за место под солнцем. Но этот мир – дар. Все, что мы безжалостно уничтожили, снова живет. Вот оно. Неужели все еще можно исправить?
Ответом ему стало молчание, и в тишине они услышали, как из пещеры донесся первый жалобный крик.
– Удинаас, приходилось ли тебе жалеть, что ты не можешь провалиться в камень и всколыхнуть его память…
Бывший раб взглянул на Сушеного – темное пятно в сумерках – и ухмыльнулся.
– Чтобы увидеть то, что видели они? Проклятый дух, у камней нет глаз!
– Верно. Зато они умеют впитывать звук и удерживать его внутри. Они беседуют с холодом и жарой. Их кожа крошится от речей ветра и журчания воды. В их плоти живут тьма и свет, и каждый камень несет в себе отзвуки того, как его били, ломали, насильно изменяли…
– Да умолкни ты! – рявкнул Удинаас и ткнул палкой в костер. – Сам иди и растворяйся в этих руинах, сколько захочешь.
– Кроме тебя, все спят, друг мой. А что до сих руин, то я уже в них бывал.
– Подобные игры доведут до безумия.
Молчание.
– Ты знаешь то, что не должен знать.
– Хочешь, поделюсь? Провалиться в камень легко, а вот выбраться из него… Там, в лабиринтах, легко потеряться, а воспоминания подомнут тебя и раздавят.
– Это ты во сне узнаешь, ведь так? Кто говорит с тобой? Назови мне своего зловещего наставника!
Удинаас рассмеялся.
– Как же ты глуп, Сушеный. Какой наставник? Это все лишь мое воображение!
– Не верю.
Спорить не имело смысла, и Удинаас уставился в костер, вслушиваясь в убаюкивающий треск. Он устал и хотел спать. Лихорадка прошла, кошмарные видения, питавшие бред, растворились –
– Эти развалины принадлежат к’чейн на’рукам.
– Ты все еще здесь, Сушеный? Чего тебе надо?
– Когда-то здесь было плато, на котором стоял город Короткохвостых. Теперь, как видишь, оно расколото и не осталось ничего, кроме ужасных плит, наваленных друг на друга, сколько бы мы ни спускались вглубь. Ты почувствовал? Скоро мы дойдем до центра кратера и там увидим, от чего погибло это место.
– Руины помнят холодную тень, – сказал Удинаас. – Затем – удар. Тень нахлынула на них, Сушеный, предвещая конец света. А удар последовал из тени, так?
– Ты знаешь то…
– Глупый дух, ты будешь меня слушать или нет?! Мы поднялись на это плато, думали, что дальше пойдем по ровному, а оно оказалось как замерзшая лужа, в которую бросили тяжелый камень. Вот так – плюх! – и края завалены внутрь. Мне не нужны никакие тайные знания, Сушеный, чтобы это понять. Что-то упало сюда с неба – метеорит ли, летающая крепость ли, неважно. Мы вот уже несколько дней бредем по пепелищу, под которым скрываются древние снега. Пепел и пыль разъедают снег, как кислота. А в руинах все развалено, взорвано и опрокинуто. Сначала наружу, потом – внутрь. Как будто земля под ними вдохнула, а затем выдохнула. И чтобы все это понять, Сушеный, достаточно посмотреть. Просто
Эта гневная речь разбудила остальных.
