Вполне возможно, что это черты всех Тисте Анди. Интроверты, несклонные к интроспекции. Тьма в крови. Химеры, даже на взгляд себя самих. Он так хотел позаботиться о троне, который им выпало хранить, за который умер Андарист; он без колебания повел подопечных в бой. Нет – пожалуй, с искренним воодушевлением!
Стремление к смерти. Чем дольше живешь, тем менее ценной кажется жизнь. Почему так?
Но разве это не интроспекция? Слишком рискованная цель – задаваться такими вопросами. Проще выполнят приказы кого-то другого. Привязанность, покорность – еще одна черта его расы? Но кто среди Тисте Анди почитается символом? Кем восхищаются, кого уважают? Не молодых воинов вроде Нимандера Голита. Не зловредную Фаэд с ее дурными намерениями. Аномандера Рейка. Того, кто ушел. Андариста, его брата, который остался. И Сильхаса Руина… ах, что за семейка! Истинно уникальные среди потомства Матери. Они жили широко, они участвовали в великой драме. Напряжение натянутой, жужжащей стрелы, жестокая истина в каждом слове. Яростные, буйные ссоры, отдалявшие их друг от друга сильнее, чем смогло что-то внешнее. Даже неприязнь Матери Тьмы. Ранние периоды их жизни стали поэмами эпического размаха.
Сендалат Друкорлат – пережившая все древние века и, должно быть, в глубине души скорбящая по падшим Тисте Эдур – внезапно отвернулась и жестом позвала растрепанных последышей Плавучего Авалю идти за собой… – Твои волосы как звездный свет, Нимандер, – бросила она.
Они вышли на палубу – поглядеть на жалкую гавань и городок, который станет их домом на «следующую крошечную вечность», как прошипела Фаэд. – Этот город был тюрьмой, полной насильников и убийц. – Она пристально поглядела ему в глаза, будто отыскивая что-то… слегка улыбнулась – или просто показала зубы? – и продолжила: – Отличное место для убийства.
Такие слова тогда, тысячелетия назад, могли бы вызвать гражданскую войну, гнев самой Матери Тьмы. Сейчас они казались едва способными расшевелить равнодушное бесчувствие Нимандара.
Широкое ледяное плато испытало множество периодов потепления и похолодания, и поверхность его в конце концов покрылась рытвинами и наростами, словно бесцветная кора громадного упавшего дерева. Ветер, то холодный, то теплый, задевал изъеденную поверхность, рождая хор забытых голосов. Ежу казалось: после каждого движения его сапог один или два голоса замолкают навеки. Такая мысль делала его печальным, а вид пятнавших плоскость льда и талого снега кусков разнообразного мусора только усугублял дурное настроение.
Обломки жизни Джагутов, медленно выползающие наверх, как камни на фермерском поле. Обыденные вещи, свидетели жизни целой расы – если бы он смог понять их назначение, как-то соединить разрозненные детали и осколки. Он начинал верить, что духи живут в состоянии вечного смущения, видя перед собой пространство, засыпанное бессмысленным шлаком – истины живущих становятся для них тайнами, природа факта остается вечно недоступной. Дух может протянуть руку, но не коснуться, может трогать то и это, но самого его ничто не трогает. Духи теряют некую сущность сочувствия… но нет, «сочувствие» – неверное слово. Он же может, в конце концов, чувствовать! Так же, как при жизни. Эмоции пересекают воды и мелкие, и глубокие. Может быть, более подходит слово «чувственное переживание»? Радость от взаимного сопротивления.
