Поспешив, он, безусловно, прибудет на место прежде, чем кто-то наложит свои бесстыжие руки на это золото, которое он почитал и любил больше, чем своего бога.
Нам довелось увидеть, как Маленгр предавался поискам, увенчавшимся счастливым успехом, — так, по крайней мере, полагал он сам.
Покинув Ла-Куртий-о-Роз, Симон направился прямиком в Тампль, расположенный, как мы уже упоминали, совсем рядом, чтобы присоединиться к графу де Валуа.
— Прекрасно! Прекрасно!.. — шептал Маленгр, неистово потирая руки. — Я даже богаче, чем думал. Завтра я заберу свое золото, сяду верхом на выносливого скакуна, коих предостаточно в конюшнях моего хозяина, и, прощайте, монсеньор, выпутывайтесь сами, как знаете.
Привычными окружными путями он добрался до личных покоев коменданта и уже собирался войти в комнату своего господина, когда произнесенное знакомым голосом его собственное имя заставило Симона резко остановиться.
Он бесшумно приоткрыл дверь и через щель, скрытую тяжелым занавесом, что висел с другой стороны, начал прислушиваться, сдерживая дыхание, весь в холодном поту от тревоги.
Услышанный им голос был голосом Жийоны, и Жийона со слащавыми интонациями говорила Валуа:
— Да, монсеньор, Симон Маленгр недостоин вашей доброты, это изменник, который заслуживает быть повешенным… да что я говорю: четвертованным и поджаренным на медленном огне.
«О, мерзкая мартышка!» — стиснув зубы, подумал Симон.
— Объяснись-ка. — раздался голос Валуа. — Мне почему-то казалось, что Симон был твоим другом. Мерзавец даже, если не ошибаюсь, говорил мне что-то по поводу своего намерения жениться на тебе. Прекрасный выбор, кстати говоря.
Словно не поняв иронию этих слов, Жийона присела в глубоком реверансе.
— Полагаю, вы были друзьями и вроде как женихом и невестой.
— Вот-вот, монсеньор — были, то есть больше таковыми не являемся.
— Потому-то я и хочу знать причину этой перемены.
— Я преданна монсеньору беззаветно, монсеньор это знает, вот почему я не хочу иметь в друзьях или родственниках того, кто, как мне известно, предавал монсеньора. Враг моего хозяина не может не быть моим собственным врагом.
Валуа смерил ее долгим, пристальным взглядом. Жийону этот взгляд нисколечко не смутил.
«Что касается верности, ее она мне доказывала не единожды, это правда, чертовка мне беззаветно преданна», — подумал граф.
Валуа находил совершенно естественным то, что эта женщина ему говорила — ее жених стал ее собственным врагом, потому что был врагом ее хозяина.
— Ладно, — кивнул граф, — скажи мне все, что хочешь сказать, но предупреждаю: даже не пытайся мне лгать, иначе я прикажу вырвать тебе язык, и на медленном огне поджарят уже тебя саму. Ну, давай, говори.
— Если б я не хотела сказать чистую правду и не была уверена в том, что вы сейчас услышите, я бы не бросилась разыскивать монсеньора. Проще и гораздо безопаснее было бы остаться дома, к чему же мне лгать?
«А ведь она права», — подумал граф; вслух же сказал:
— Говори. Я слушаю.
И тогда эта жестокая и мстительная мегера, на свой манер приукрашивая и перекладывая всю вину на бывшего жениха, повела собственный рассказ о событиях, в результате которых Миртиль смогла наконец воссоединиться с Буриданом.
В этой ладно выстроенной истории, роль Симона становилась едва ли не главенствующей, к тому же, добавляя к уже известным графу де Валуа фактам некоторые другие, на которые она проливала свет ловко, вроде как и не настаивая, Жийона сумела создать впечатление, что все, что она рассказывала, было вполне допустимым и даже неукоснительно точным.
Нетрудно понять ярость графа, узнавшего об этой измене, которая выглядела совершенно очевидной.
Потому-то голос его уже дрожал от гнева, когда он сказал доносчице:
— Хорошо, ты верно мне служила, продолжай в том же духе и будешь всегда видеть хозяина доброго и щедрого. Но если ты меня обманула, если когда-нибудь предашь меня, то наказание, которое уже завтра же постигнет этого подлого изменника, будет тебе предупреждением. Ты увидишь, как твой хозяин умеет наказывать за ошибку и предательство. Надеюсь, ты все поняла. А теперь, оставь меня, и до нового приказа — молчок обо всем, что ты мне здесь сказала. Виновный не должен улизнуть.
Эти слова были произнесены с видом столь грозным, что Жийона, делая реверанс и пятясь к выходу, внутренне содрогнулась.
Не без некоторых опасений она думала о той роли, которую сама сыграла во всех этих событиях, и говорила себе, дрожа от страха:
— Святая Дева! Святые ангелы, сделайте так, чтобы мой хозяин никогда не узнал правду, иначе конец мне, жалкому созданию.
Затем, уже с улыбкой удовлетворенной ненависти, она глухо добавила:
— А пока, думаю, я могу прочитать «De Profundis»[9] для души Симона Маленгра. Хе-хе! Ловок же будет мой Симон, если выкрутится. Будет знать, как красть мои несчастные экю, и потом, я защищаюсь. Если бы я его не уничтожила, он бы выдал меня монсеньору, и меньшее, что со мной сделали, это четвертовали бы живьем. И все равно, уж лучше быть в моей шкуре, чем в шкуре Симона… Хе-хе! Хотела бы я видеть его лицо, когда бедняжечку арестуют и поведут к монсеньору!..
