Нет! Не будем о ней! Поговорим о тебе. Они сильно тебя мучили, скажи?.. Но теперь мы вместе. И если нам суждено умереть, поддерживая друг друга, мы испытаем меньше страданий. Ну же, разве ты не рад снова видеть своего старину Готье? Разве это хоть чуточку не поднимает тебе настроение? Если не можешь говорить, ты мог бы хотя бы знаком или глазами показать, что думаешь?.. Ну же, поговори со мной глазами. Я пойму, давай.
Филипп оставался неподвижным, безжизненным, вялым, преисполненным той ужасной безучастности, что свойственна всему мертвому.
Готье подвел его к двери камеры, обхватил голову брата обеими руками и расположил лицо Филиппа так, чтобы на него упал лучик света.
Долго, целую минуту Готье осматривал, изучал его с глубочайшим вниманием. Затем, резко отпустил и издал глухой крик. Крик ужаса.
Он понял! Этот молодой, любящий, красивый, сильный человек, его брат, Филипп д'Онэ, был теперь лишь бездушным телом.
Филипп сошел с ума!..
И потекли для Готье кошмарные часы — наедине с безумцем, в мрачной камере, все время освещаемой отблесками фонаря, словно Валуа хотел, чтобы великан испытал до конца весь ужас этого видения.
Филипп неподвижно сидел в своем углу.
Большую часть времени взгляд его выражал лишь смерть, небытие.
Но иногда взгляд этот перемещался на дверь. В нем пробуждалась жизнь, некая страстная жизнь, и тогда Готье видел, как это несчастное лицо преображалось под усилием все еще теплившейся любви.
Затем безумец вновь впадал в апатию.
Сначала Готье охватывала дикая ярость. Он испытывал необходимость кусать, убивать. Он говорил себе, что первый же вошедший тюремщик станет трупом, но никто не входил. Через небольшое окошечко, располагавшееся на уровне земли, ему передавали еду, и тогда бедняга Готье на какие только не шел ухищрения, чтобы заставить брата съесть хоть немного этого черного хлеба. И, действительно, в первое время Филипп соглашался.
Затем, как-то вдруг, он перестал есть.
Когда Готье предлагал ему кусочек хлеба, безумец вяло качал головой.
Ярость Готье ушла.
Теперь он плакал. Когда открывалось окошечко, он умолял тюремщика сжалиться над его братом, но страж был словно глух и нем. Он проталкивал в камеру хлеб и кувшин с водой и без единого слова уходил.
Сколько так прошло времени?
Часы? Или дни? Недели?
Этого Готье не знал.
Он жил — если это можно было назвать жизнью — рядом с безумцем, который медленно приближался к агонии.
Настал момент, когда Филипп и вовсе перестал вставать с облюбованного им местечка.
Опускаясь рядом с ним на колени, Готье поддерживал голову брата и, с полнейшей растерянностью во взгляде, присутствовал при этой медленной смерти, опасаясь, что вскоре сам начнет сходить с ума.
За дверью раздался некий шум, но Готье его не услышал. Вскоре дверь открылась, и более яркий свет залил камеру.
Но Готье не увидел и этого света.
В коридоре, с кинжалами в руках, остановились несколько вооруженных мужчин. В камеру вошел лишь один. Подойдя ближе, он наклонился к бесформенной тени, которую составляли агонизирующий Филипп и ожидающий последнего вздоха брата Готье.
Подошедший постучал по плечу великана.
Готье д'Онэ вскинул голову, затем вскочил на ноги, взглянул на человека, явившегося в эту преисподнюю, и тотчас узнал его.
— Посмотрите, мессир король, — сказал он, — что вы сделали с моим братом!..
Людовик X бросил на умирающего взгляд, полный мрачного безразличия, и отвечал:
— Посмотри, что он сделал со мною!..
Готье смерил короля уже более внимательным взглядом и, сам того не желая, содрогнулся от жалости: молодой монарх выглядел постаревшим лет на тридцать. Его волосы поседели. Он был бледен, почти так же, как Филипп, и в глазах его Готье уловил то же впечатление удивленной боли, которое видел в глазах своего брата.
Несколько минут они молчали, и в камере слышались лишь все более и более короткие хрипы того, кто умирал — как и жил последние годы, — кто умирал от любви.
Людовик X думал…
Зачем он сюда явился? Чего хотел?..
Разве теперь он не знал?
Разве не знал ЭТО ИМЯ? Столь долго, столь жадно разыскиваемое имя той, которая его предавала? Он припоминал слова колдуньи, которую видел в этих же подземельях Тампля: «Ищи вокруг себя, в своем окружении, в семье, ищи предательство, ищи женщину, которая тебя предает!.».
Его предавала некая женщина! Женщина из его окружения! Но как предавала? В чем? Быть может, она вступила в сговор с фламандцами?..
О! Теперь он знал! Имя этой женщины! И ее предательство!
Этой женщиной оказалась та, которую он обожал — Маргарита Бургундская! Предательством был адюльтер, его поруганная любовь, его втоптанное в грязь обожание, адюльтер, сотни раз повторенный!.. О! Так зачем же он сюда явился?..
Людовик X задавал себе один вопрос за другим.
Для того ли он сюда пришел, чтобы насладиться страданиями Филиппа д'Онэ? Оскорбить его? Ударить? Подвергнуть его каким-нибудь ужасным пыткам?..
Нет! На каждый из этих вопросов Людовик отвечал себе: нет!
Так чего же тогда он хотел?..
