— Если все будут бороться, кто тогда работать будет? — возразила София, категоричность сестры ее задела, ей показалось, что упрек относится и к ней.
— Но если нацисты придут к власти, какая уж там работа? Тогда ведь начнется диктатура!
— Но ведь они еще не пришли, — пыталась София вразумить сестру.
Но Лидия была настроена агрессивно, наверное, пережитая боль и унижение вывели ее из себя.
— Придут, вот увидишь! Смотри, сколько они набрали голосов на местных выборах! Как только их человек станет президентом, он немедленно разгонит парламент, и тогда все кончено…
Они еще немного поспорили, потом София на полуслове прервала разговор и сказала, что пора ложиться, у нее завтра рабочий день. Лидия бросила взгляд на часы, ахнула и вскочила. Обняв Софию и поцеловав ее в лоб, она быстро вышла и стала шуметь в ванной, недавно на улицу Променаади было проведено водоснабжение и исполнилась мечта мамы — теперь у них опять была ванна, как когда-то много лет назад в Москве.
София выключила свет и повернулась на правый бок. Она боялась, что волнение, вызванное спором, не даст ей заснуть, но как только она это подумала, голова сразу стала приятно тяжелой и сознание исчезло.
Глава четвертая. Больной народ
Баста, подумал Пятс, комкая субботний номер вапсовской газеты. Я вам покажу, как морочить народу голову! Больше всего его почему-то бесило то, что вапсы печатали свою пропаганду на самом современном, подаренном Гитлером станке, в то время как остальные газеты вынуждены быди довольствоваться архаичным готическим шрифтом. Вообще у вапсов все было самое современное — вместо шляпы берет, вместо приветствия жест в сторону неба. И еще — длинные истерические речи, целование флага и оркестровая музыка, словно не политику делают, а выполняют религиозный ритуал.
Он посмотрел, куда бросить газету, на пол неприлично, придет уборщица и скажет, ох уж этот наш премьер-министр, никакой культуры, немцы себя так не вели, поэтому он наклонился, сунул комок в мусорную корзину и выпрямился. Понедельник был самым неподходящим днем для важных решений, но ему не нравилось откладывать сегодняшние заботы на завтра, и к тому же завтра тринадцатое. Дотянуть до послезавтрашнего? Опасно, с каждым днем прибавлялось новых больных — потому что это действительно была болезнь, постигшая его народ.
Придвинув телефон поближе, он поднял серебристую трубку. Как поступит врач в такой ситуации? Объявит карантин. А что должен предпринять глава государства, чей народ психически болен? Ответ он знал, но знать — это одно, а делать — совсем другое; кому охота войти в историю диктатором? Однако выбора не было, безумие зашло слишком далеко, ему дали развиться, — и теперь он должен был расхлебывать кашу, которую заварили до него. И зачем? Чтобы потом его опять вышвырнули, как десять лет назад? А чего еще ждать, он ведь был всего лишь исполняющим обязанности президента премьер-министром — вот-вот, обязанности президента без президентских прав.
Пальцы дрожали, когда он набирал номер, который знал наизусть, но не от страха, а от гнева. Разве для того он так строго обошелся с коммунистами, чтобы теперь без сопротивления отдать власть нацистам? Нет, господа, я вам не Гинденбург!
Трубку взяла, разумеется, полька — и счастье, и несчастье Лайдонера. Красивая жена, умница-жена, но сохранил ли генерал способность после стольких лет брака различать эстонские и польские интересы? На должность главнокомандующего он, естественно, годился и сейчас, однако Лайдонер был тщеславен и очень не прочь стать президентом; к счастью, вапсы отвергли его кандидатуру.
Пани Крушевска была истинная пани, даже премьер-министру полагалось сперва выяснить, как у нее дела и здоровье, и только потом попросить к телефону мужа. Ускорило дело то, что Пятс знал несколько слов по-польски, в плену выучил — «дзень добры, пани» и «пшепрашам».
Пока звали генерала, Пятс еще раз подумал о своей распроклятой судьбе. Однажды он уже пошел против народа, когда пришлось подавлять сааремаский мятеж. Тогда тоже был март, и лилась кровь под первым холодным весенним солнцем, как пойдет сейчас, удастся ли справиться без жертв?
— Лайдонер слушает.
— Йоханнес, тебе пришла посылка из Варшавы, зайди, пожалуйста, за ней.
Наступившая тишина была такой долгой, что Пятс понял — у генерала задрожали колени. Конечно, строить планы у камина — это совсем не то, что реально действовать. Но когда Лайдонер наконец ответил, голос его был тверд — военный есть военный.
— Сколько килограммов веса?
Пятс бросил взгляд на настенные часы.
— Два с половиной.
Лайдонеру придется изрядно подождать, сам Пятс до конца рабочего дня выйти не сможет, но ничего, невестку он уже предупредил, та впустит генерала, предложит чашку кофе, возможно, и другая невестка, жена сына, дома, побеседуют, все-таки образованная женщина. Конспирация — вещь необходимая, потому что если бы Лайдонер явился сюда, в его кабинет, вапсы сразу бы все поняли.
— Хорошо, я пришлю за посылкой адъютанта.
