Алекс спорил, уговаривал, приводил всяческие веские, по его мнению, аргументы, но ничто не помогло, от хутора отрезали самый лучший кусок. Возможно, он защищал бы себя с большим пылом, чего ему бояться, в семьдесят-то лет, но его удержал Адо. Сводный брат трусил, в последние месяцы арестовали нескольких вождей вапсов, и ему казалось, что следующий на очереди он. На этом основании он недавно попросился к Алексу на хутор, спрятаться хотел, и теперь умолял Алекса не ссориться с новой властью и не привлекать лишнего внимания. Какой-то резон у него, наверное, был, преследовать из-за связи с вапсами его вряд ли стали бы, в их движении он был слишком незначительной фигурой, но у Адо на душе имелся и другой грех, сам он его почему-то существенным не считал, но, как казалось Алексу, пострадать мог скорее из-за него — во время Гражданской войны Адо перебежал под Псковом из армии красных на сторону Эстонской республики.
Вот Алекс в конце концов и махнул рукой, отбирают так отбирают. Осталось еще тридцать гектаров, ему этого было достаточно, Тыну тоже постарел и обрабатывать всю землю все равно уже не мог. Главное, чтобы отрезанный кусок не достался какому-нибудь деревенскому пьянице, — но это решал уже не он, он даже не мог с этим обратиться к новому старосте, потому что тот как раз таким деревенским пьяницей и был: симпатию большевиков к каждому, кто пропивает все, что имеет, он заметил уже при первой с ними встрече. И разве тогда, осенью семнадцатого в Москве, он не потерял куда больше, свое дело, банковский счет, запасы зерна, контору и дом, словом, все, что заработал за четверть века? Что эти пустяковые пятнадцать гектаров по сравнению с тем? Обратиться за помощью к зятю-коммунисту ему и в голову не пришло, тот был большим человеком и не стал бы заниматься подобными мелочами. К тому же Густав мог понадобиться в случае какой-нибудь серьезной беды, например, если за Адо действительно придут.
На хутор его привезли на машине исполкома, но второй раз в нее он уже ни за что бы не сел. Можно было попросить Тыну запрячь лошадь и отвезти его домой, но у младшего из сводных братьев болела спина, и Алекс подумал, что доберется и пешком, не бог весть какая длинная предстоит дорога. Расстроенный, он зашагал по тропинке в сторону Лейбаку, а когда дошел до леса, совсем загрустил, вспомнил, как он дал матери денег на покупку именно этого, тогда еще молодого сосняка, теперь деревья уже погрузились верхушками в небо, но ему они отныне не принадлежали.
