Сильно толкнувшись, прыгнул с берега, стараясь подальше пролететь над водой. По грудь ухнулся в лёд октябрьской реки. Сердце и дыхание остановились. Но Егор Петрович продолжал двигаться вперёд, выворачиваясь всем телом, чтобы растолкать воду. Он выбрался на другой берег и увидел краем глаза: на мост выезжает мотоциклетка, расстояние всего метров двести. «Попался!» — сказал он сам себе и опять побежал, бухая мокрыми сапогами. Ватник висел теперь пудом. Но сбросить его не было времени.
Сердце горело нестерпимым огнём, и дышать он уже не мог. Но всё продолжал бежать. Оглянулся. Мотоцикл вилял меж кустов теперь метрах уже в тридцати. И если б хотел, мог догнать его в два счёта. Но те, на мотоцикле, желали, видно, не догнать его, а загнать. Они охотились, уверенные в успехе. И тогда Егор Петрович вдруг остановился. В мгновение увидел: в люльке сидит полицай и на заднем сиденье полицай, а ведёт мотоцикл солдат в серо-зелёной немецкой форме. Почти не целясь, Егор Петрович выстрелил. И тотчас мотоцикл, словно живой, резко и неловко развернулся и со всего маху прыгнул в куст. Последнее, что успел он увидеть, это туча непрочной осенней листвы, брызнувшая в разные стороны.
Он бежал. Вдогонку ему полетело несколько выстрелов, свистнули пули. На ватных, мёртвых ногах он пробежал короткий лужок. И упал. У самого края леса, в еловом густом молодняке. И здесь его сердце схватили холодные клещи. Он раскрыл рот, выпучил глаза, словно рак в кипятке, и почувствовал, что умирает.
Вдруг он увидел: на луг выбежали двое полицаев. Испугались открытого пространства и упали на седую утреннюю траву. Опасливо поднялись, держа карабины наизготовку, пошли к лесу. А Егор Петрович не мог ни рукой, ни ногой шевельнуть, и весь остаток сил уходил на то, чтобы удержать внутри себя стон. А так хотелось застонать, так спасительно было сказать протяжное: «Ах! Оох!» — это Егор Петрович всей душой чувствовал, но молчал, молчал. И клещи от этого сжимались ещё сильнее.
Полицаи стояли сейчас метрах в пяти от него, он хорошо видел их сквозь путаницу веток. Кажется, и теперь бы, через столько лет, мог узнать их среди огромной толпы народа.
Они стояли перед лесом, перед входом в партизанские владения, и оторопь их брала. А лес сурово молчал.
— Батя! — вдруг сказал молодой, жалобно так сказал, хотя руки его по-прежнему сжимали карабин. — Давайте уйдём отсюдова, батя! Скажем: шлёпнули его, а он в омутах и потонул.
— Да ты что! — хрипло сказал усатый полицай, не отрывая глаз от тёмной стены леса.
— А он же мёртвый, батя!
— Да ты почему знаешь?
— А если б он жив был, он бы по нам стрелял, понимаете?
И тогда они начали медленно отступать — пятиться по-осеннему, схваченному желтизной лугу. И всё время держали под прицелом ненавистного врага своего — партизанский лес.
А когда скрылись за куст, стали палить: то ли от злости, то ли чтобы начальство слышало. Пули стукали по стволам. Одна пролетела совсем рядом — отсекла веточку с молодой ёлки, за которой лежал Егор Петрович.
Теперь уж этих ёлок, конечно, нет. Одни погибли, другие выросли в большие деревья. Места почти не узнать! Иной раз придёт сюда Егор Петрович со стадом: вроде здесь было, а вроде и…
А сердце медленно тогда у него отпустило, медленно. Он ещё и в землянке больничной пролежал три дня. Причём стыдился страшно перед ребятами, потому что никуда не был ранен. А сердце — это не партизанская болезнь! Но подняться не мог. Только встанет, а клещи снова его — хвать!
Однако странно. Почти уже тридцать пять лет прошло, а сердце с того времени не болело у Егор Петровича ни разу.
Сегодня Егор Петрович прощался с одною из любимиц своих. Звали её Чудесница Вторая.
Её бабка, Чудесница Первая, гремела и славилась лет пятнадцать назад. То была красивая белая корова, большая и дородная, на невысоких крепких ногах. Егор Петрович и сейчас помнил её как живую — красавица!
Но уж строга была! Ей, например, сена поднесут… Другие коровы его хруптят да подхваливают. А Чудесница морду отвернёт и стоит. Башка здоровая, умная, рога длинные. А в глазах обида: «Что же вы мне сена-то лежалого даёте, а?» Уж так она глазами умела разговаривать! Казалось Егор Петровичу, лучше, чем иной человек языком.
В общем-то, нрава она была спокойного. Чтобы когда-нибудь кого тронуть — упаси боже! Но цену свою высокую знала: коли я рекордистка, то будьте любезны меня и обслуживать как надо, потому что работаю не за страх, а за совесть. И ведь правда: другие коровы в день литров по десять, пятнадцать натягивают, а у неё — сорок! Да таких коровок, может, вообще на всём земном шаре считанные единицы. Про неё и в журналах, и в книгах писали. Даже кино один раз снимали — про Чудесницу и про доярку её Марию Андронову.
И только один был у той Чудесницы недостаток: очень уж медленно расставалась она с молочком. Бывало, всех коров уже выдоят, а Мария всё сидит и сидит со своей рекордисткой. «Ох, — скажет, — совсем мне Чудесница руки отмотала, а отдала только-только ещё полведра».
