Я улыбнулся про себя. Судя по отсутствию ярких подробностей и эмоциональных эпитетов, к публикации имел отношение скорее тренер, ожидавший Борнео, чем журналисты, учуявшие сенсацию. Ни один журналист, который видел или хотя бы слышал о мясорубке в самолете, не изложил бы факты столь сухо. Но останки жеребца быстро убрали, я сам помог вымыть салон, и любоваться было теперь уже нечем. Борнео был отлично застрахован, ветврач подписал акт о том, что ликвидация жеребца была продиктована необходимостью, мое имя было написано с ошибкой – Грэй, – и оставалось надеяться, что везение, а также умение Ярдмана выходить из подобных ситуаций позволят быстро исчерпать инцидент.
– Дорогой мой, – поспешно сказал мне он, когда его позвали в аэропорт, – нам вовсе ни к чему, чтобы лошади теряли голову, когда мы их перевозим, и потому вряд ли стоит трубить об этом происшествии во все трубы.
– Ни к чему, – согласился я, больше имея в виду мое собственное спокойствие, нежели репутацию его фирмы.
– М-да, печальный инцидент, – сказал Ярдман, пожал плечами и вздохнул с явным облегчением.
– Нам следует иметь при себе шприц…
– Да, а я об этом позабочусь.
Я тебе об этом напомню, думал я, стоя в уютном баре ипподрома Кремптона и ощущая на себе тяжесть тела умирающего жеребца. Мне казалось, я снова в крови Борнео. За двадцать четыре часа эти воспоминания еще не успели стереться из сознания, но я взял себя в руки, выбросил все из головы и пошел с отцом Джулиана смотреть скачку, в которой красиво победил один из наших конкурентов.
В субботу вечером я выказал максимум учтивости к очередной маминой юной гостье, хотя и проявил немало ухищрений, чтобы не остаться с ней один на один. В воскресенье же на рассвете я взял курс на север, в Линкольншир.
Когда я приехал в Фенландский аэроклуб, Том Уэллс стоял на площадке перед ангаром и лично проверял свои машины. Накануне утром он мне позвонил и сообщил, что я должен доставить в Глазго трех бизнесменов, где они собираются играть в гольф. Я должен был лететь на «ацтеке» и выполнять все пожелания клиентов. Это были солидные клиенты, и Том не хотел их потерять.
– Привет, Гарри, – сказал он, когда я к нему подошел. – Я даю тебе «квебек-браво». Ты наметил маршрут?
Я кивнул.
– На борту есть шотландское виски и шампанское, если они забудут свою выпивку, – пояснил Том. – Забираешь их в Ковентри и потом доставляешь туда же. Они могут задержаться в Глениглзе, так что уж в случае чего извини.
– Игра в гольф с большим призом, – отозвался я.
На это Уэллс только хмыкнул, а потом сказал:
– Гольф – это алиби. Они крупные магнаты и любят обмениваться деловыми соображениями в тихой обстановке. Они попросили, чтобы пилотом был человек, который умеет держать язык за зубами, а стало быть, это ты. Я знаю тебя четыре года, и если за это время ты хоть раз о чем-то или о ком-то посплетничал, то я, значит, старший помощник младшего бензозаправщика.
– Что не соответствует действительности.
– Вот именно. – Он улыбался спокойной, уверенной улыбкой человека, который сам полетал, знал фрахтовое дело как свои пять пальцев и спокойно, без шума и суеты, управлял своей фирмой. Когда-то он служил в военной авиации, летал на бомбардировщике, влюбился в самолеты, а потом, как и многие его сверстники, оказался демобилизованным, когда в армии пошли сокращения. В послевоенные годы было слишком много безработных летчиков и слишком мало вакансий, но Том Уэллс был упорен, целеустремлен, надежен и везуч. Ему удалось превратиться из второго пилота небольшой авиакомпании в одного из ее руководителей, а затем с помощью самостоятельной фирмы организовать собственное дело.
– Позвони, когда будешь вылетать из Глениглза, – сказал мне Том. – Я сам буду тебя принимать в контрольной башне.
– Надеюсь тебя не задержать.
– Ты у меня не последний, – улыбнулся Том. – Джо Уилкинс доставит три супружеские пары, они проводили уик-энд в Ле-Туке. Похоже, прилетят на рассвете.
Я забрал трех солидных бизнесменов точно по расписанию, и мы полетели в Шотландию. На пути туда они пили припасенное Томом виски и говорили о дивидендах, нераспределенной прибыли, непредвиденных задолженностях и прочих малоинтересных материях. Затем они перешли на проблемы экспорта и особенности европейского рынка. Они дискутировали на тему того, является ли одна целая семьдесят пять сотых процента реальным стимулом или нет. По крайней мере, ничего другого я понять не мог.
