— Атаман Калмыков — это тоже Россия, — горько поморщившись, произнес полковник, — как в казачестве войско Уссурийское.
— А то, что атаман японцам задницы облизывает — это тоже во имя Росси, господин полковник? Чтобы ей жилось лучше, да?
— Заклинаю вас! — высоким голосом выкрикнул полковник. — Вернитесь в казарму, на свои места!
— Дудки!
В это время во двор ввалился вконец обессиленный Чебученко. Отметил, что народа толпится много — человек триста, не меньше. Если не больше… Люди были возбуждены.
— Калмыков — предатель! — громко прокричал кто-то. — Во имя Японии предал интересы России.
— На кол Калмыкова!
— Лучше петлю на шею. Этого он достоин больше, чем кола. Петля — позорнее.
Страсти накалялись. В прокаленном дворе, в котором любили опрастывать свою требуху казенные лошади, сделалось совсем холодно. С петлей для Калмыкова полковник Бирюков никак не мог согласиться и выдернул из кителя маленький, игрушечно выглядевший револьвер. Напрасно он сделал это, не надо было ему хвататься за несерьезную детскую пуколку. С такими людьми, как фронтовики, можно разговаривать лишь с помощью одного толмача — пулемета «максим». В крайнем случае при поддержке «люськи» — английского ручного пулемета «люис».
— Возвращайтесь в казармы! — прокричал Бирюков командным голосом и взмахнул игрушечным пистолетиком. — Немедленно!
Один из казаков — звероватый, в лохматой бараньей шапке, с блестящими глазами, видными даже в ночной темени, рывком сдернул с плеча карабин.
Кто-то это засек, попробовал остановить казака:
— Не надо. Видишь — полковник не в себе…
Казак в бараньей шапке не услышал его, — вернее, сделал вид, что не услышал, — передернул затвор и, не целясь, хлобыстнул в полковника выстрелом. Полковник дернулся от боли, застонал — пуля угодила ему в плечо, — приложил к ране руку с зажатым в ней пистолетиком.
Галдевшие казаки замолчали, словно этот одинокий выстрел оглушил их, заставил отрезвиться. Кто-то сожалеющее охнул и пробормотал:
— Напрасно, братцы!
Но у казака в бараньей шапке словно бы что-то помутнело в мозгу, он блеснул тусклым оловом своих глаз и загнал в ствол карабина второй патрон. Через мгновение громыхнул еще один выстрел, обдал людей душной кислой вонью.
Казак был опытным стрелком — снова попал в полковника. У того пистолетик вышибло из пальцев, голова сломалась в шее и он ткнулся лысеющим черепом в снег: вторая пуля разворотила ему живот.
На стрелка тем временем навалились соседи, сразу три человека, выкрутили карабин и, приводя в норму, хлобыстнули несколько раз кулаками по шее:
— Провокатор!
Вполне возможно, что это был провокатор, специально взращенный «казачок», определить нам не дано — вон сколько лет прошло с той поры— И бумаг не осталось никаких. Ни фамилии этого стрелка, ни имени. Известно только, что из бывших красноармейцев. Да еще, что был он в свое время награжден Георгиевской медалью.
Чебученко видел, что происходило — полковник упал в снег на его глазах, — с досадой рубанул кулаком воздух и словно бы пару гвоздей вбил в крутой хабаровский мороз.
— Убили полковника-а, — из глаз Чебученко брызнули холодные слезы, — убили… Чего же я стою? — Он опомнился. — Надо мчаться в штаб. Там же ничего не знают. Сейчас эти люди пойдут убивать штабных… Обязательно!
Хорунжий развернулся и резко, громко скрипя подошвами сапог, побежал к штабу ОКО.
Как ни странно, не спал и начальник штаба войсковой старшина Савицкий. С бледным лицом и припухлостями под глазами, он маялся животом. Ему советовали пить соду, которая помогает снять желудочную боль, но Савицкий к соде относился с недоверием, отмахивался от нее, как от мухи, и продолжал страдать. Поговаривали, что скоро он станет полковником — широко шагал мужик, ни кальсоны у него не трещали, ни шаровары, вот ведь как…
Здесь, в штабе, о восстании в Первом уссурийском полку ничего не знали. Савицкий, услышав про это, схватился обеими руками за живот, расстроено пошевелил влажными губами, но в следующее мгновение пришел в себя и скомандовал:
— Выкатывай в окна штаба два пулемета!
— Окна надо открывать… Замерзнем же, господин подполковник, — выкрикнул кто-то.
— Не подполковник, а войсковой старшина — это раз, и два: что лучше — замерзнуть или получить пулю в лоб?
— Пулю…
— Дурак! Через двадцать минут, мил человек, тебя ею и наградят персонально, — голос у Савицкого сорвался. — Приготовься к бою!
Восставшие сейчас действительно двигались к штабу — рассчитывали здесь застать Маленького Ваньку. Но Калмыкова в штабе ОКО не было, и вот что было плохо — Савицкий не знал, где он сейчас находится. Тем не менее призвал к себе бойца в неформенной шапке-кубанке, с лихим белесым чубом, сваливавшимся на нос:
— Ильин, дуй к атаману на квартиру, глянь, есть он там или нет? Ежели нет — возвращайся немедленно, ежели есть — предупреди, пусть побережет себя.
Через минуту Ильин скрылся в туманном морозном сумраке. Калмыкова на квартире не оказалось — ни Калмыкова, ни верного ординарца Григория Куренева. Ильин выругался, стряхнул с белесого чуба снежную намерзь и понесся обратно.
