Впрочем, когда ему было выгодно, он выдавал себя за рьяного государственника, готов был горланить до посинения, утверждая, что «Россия впереди Европы всей», даже выставлял перед собой кулаки и делал зверское лицо, выдавал себя и за монархиста, утверждая, что без царя-батюшки империя погибнет, — в общем, крутился, как волчок. Время было такое.
Впрочем, от неприятностей Калмыков себя все равно не уберег.
В полковом комитете Калмыков оглядел своих товарищей, отметил, что большинство членов комитета носит обычные солдатские погоны и заявил:
— С большим удовольствием я сбросил бы все офицерские знаки различия, — потянулся с вкусным хрустом и добавил: — С большим-с!
— Что, надоели погоны, господин хороший? — спросил его мрачноватый, со складчатым, обожженным газами лицом хорунжий, прибывший из дивизионного комитета, и нервно дернул головой.
— Надоели — не то слово, — не стал скрывать Калмыков. — Опасно. В пехотных полках офицеров поднимают на штыки.
— Слава богу, у нас этого нет.
Калмыков ухмыльнулся.
— Нет, так будет.
Хорунжий не ответил, лишь отрицательно покачал головой.
— У нас, например, командира полка Пушкова скоро шашками заколят. Из него командир полка такой же, как из меня хабаровский губернатор, — сказал Калмыков. — Его надо менять. Разве этого в штабе дивизии не видят?
— Тебя, сотник, ждут, чтобы прозреть.
— Вполне возможно, — ухмыльнулся Калмыков.
— Только звание полковника, которое имеет Пушков, ты, сотник, получишь очень нескоро, — в глазах представителя дивизионного комитета мелькнуло презрительное выражение.
— Я, если понадоблюсь, и без звания стану командиром полка, — жестко отчеканил Калмыков.
— Вряд ли.
Калмыков знал, что говорил: через несколько дней по требованию полкового комитета Пушков был отстранен от должности.
Его место занял!.. Калмыков.
Бывалые казаки изумленно чесали затылки:
— Надо же, как ловко этот хорь пробрался в командиры. Как таракан в задницу, без всякой смазки.
— Вряд ли он долго продержится…
Долго Калмыков действительно не продержался — его вызвали в штаб Третьего конного корпуса к такому же маленькому и тщедушному, как и сам Калмыков, есаулу; виски у есаула были седыми — повидал на свете этот человек немало…
— Была бы моя воля, я содрал бы с вас, сотник, погоны, — процедил он сквозь зубы.
— Руки коротки, — едва сдерживая внутреннее бешенство, отрезал Калмыков.
— Посмотрим. А пока вы, а также сотники Былков, Савельев и Савицкий предаетесь военно-полевому суду.
Калмыков ошалело приподнял одну бровь:
— За что?
Внутри у Калмыкова что-то дрогнуло, ему сделалось холодно — вот те и покомандовал полком, вот те и погарцевал на лихом коне перед строем спешенных казаков… Калмыков сглотнул комок, закупоривший ему горло.
— Всех четвертых под суд? — Голос у него мигом просел, сделался сиплым. — Или только меня одного?
— Всех четверых!
Но суда не было — генерал Крымов отдал распоряжение дело закрыть. И причина была не только в Калмыкове или в Савицком — Крымов просто не хотел марать доброе имя уссурийского казачества.
— Виноваты всего несколько человек, а пятно падает на всех, — недовольно проговорил он, — на тысячи людей. Гоните всех четверых из дивизии и на этом поставим точку, — приказал он, — чтобы о них никто ничего не слышал. Особенно об этом… как его?
— Вы имеете в виду сотника Калмыкова, господин генерал? — услужливо подсказал есаул с седыми висками — заместитель начальника контрразведки корпуса.
— Да, туземца этого…
— По нашим сведениям, он не казак, а обыкновенный ростовский мещанин.
— Тем более!
Вначале Калмыков переживал — слишком уж сильным оказался удар. Так переживал, что даже с лица сдал, а потом решил, что нет худа без добра, и переживать перестал. Впоследствии он не раз выступал на митингах — утверждал, что пострадал от старого режима
Полк пришлось покинуть — Калмыкову велено было явиться в Харьков, в пехотный резерв. Но в Харьков сотник не поехал — отбыл на Дальний Восток. Можно было, конечно, податься в родные места, к кубанцам или терцам, или в Киев, в резерв чинов тамошнего военного округа, что было бы еще хуже Харькова, но тогда Калмыков точно вылетел бы из казаков и пришлось бы снова цеплять на карман кителя нелюбимый саперный значок. Этого Калмыкову делать не хотелось.
Он повертел в воздухе дулей, сложенной из трех пальцев:
— Вот вам!
Уссурийским старикам маленький, верткий, хмельно стреляющий глазами Калмыков понравился, они дали ему высокую оценку:
— Наш человек!
«Наш человек», проехав по нескольким станицам, понял, что в тылу житье лучше, сытнее и спокойнее, чем на фронте, и вновь пошел к старикам:
— Дорогие станичники, а войсковой круг вы не собираетесь созывать?
— Зачем?
— Скоро с фронта вернутся казаки, в стране — новая власть, она требует перемен…
— Упаси нас Господь от всяких перемен, — старики дружно перекрестились. — Чем меньше перемен, тем лучше.
— И все-таки без перемен не обойтись, уважаемые.
Старики вдохнули и, как один, захлопнули рты. Молчание их Калмыков оценил как согласие.
