В последний день октября восемнадцатого года в Хабаровске встретились три атамана: Семенов, Калмыков и амурский — Гамов. Маленький Ванька расстарался, атаманам воздали королевские почести. Как главам государств, отказа им не было ни в чем: ни в коньяке, ни в кураже, ни в девочках. Правда, пышных хабаровских матрон, занимавшихся популярным промыслом, трудно было назвать девочками — слишком уж земными, тяжеловесными они были, но все равно успех имели.
— Вопрос у нас один, — объявил Григорий Михайлович Семенов, когда крепко выпили, — об объединении дальневосточных казачьих войск.
— Кому будет подчиняться? — нервно дернувшись, спросил Гамов.
— Этот вопрос давно уже не требует ни ответа, ни комментариев, — ухмыльнулся Калмыков.
— Японцам, — коротко пояснил Семенов. — Давай бумагу, будем писать протокол.
Григорий Куренев, обслуживавший «встречу на высшем уровне», немедленно притащил несколько листов хорошей лощеной бумаги, локтем разгреб на столе завалы еды и аккуратно положил листы на освобожденное место.
— Ручку с чернилами! — по-львиному рявкнул на Куренева забайкальский атаман.
— Может, пишбарышню позовем, — предложил Калмыков. — Она сделает лучше нас.
— Барышню — потом, — осадил его Семенов, подтянул к себе стопку бумаги, расчесал пером «родно» жиденький темный чуб и вывел на верхнем, чуть покоробленном листе: «Протокол».
Протокол этот потом, конечно, переделали, — переписали и перепечатали, оформили по всем правилам канцелярской практики, — но основа его была заложена здесь, в большом доме о шести ставнях, выбранном уссурийским атаманом для переговоров.
Командовать объединенными казачьими войсками Дальнего Востока было доверено атаману Семенову.
Когда Семенов уезжал из Хабаровска, то на вокзале притянул к себе Калмыкова, облобызал его трижды и сказал:
— Ты, Иван, береги себя… Ты нужен России!
Маленький Ванька растроганно пошмыгал носом и, стерев с ресниц слезы, всхлипнул:
— И вы берегите себя, Григорий Михайлович!
Семенов, неожиданно сделавшись печальным, отер рукою свое круглое лицо, жестко сцепил зубы и произнес тихо, с большим достоинством:
Через несколько дней в Хабаровск из Токио прибыл сиятельный граф Мибу — личный адъютант наследника японского престола. Первый визит, который он нанес в городе, был визит к Калмыкову. Граф передал разные пустые слова от наследника, выложил несколько недорогих подарков. Растроганный атаман приказал сшить наследнику мундир своего войска с широкими желтыми лампасами и с неуклюжим поклоном вручил графу.
— Передайте их сиятельству, — сказал он, — форму подведомственного ему войска. Мы считаем их сиятельство нашим командиром.
Даже те, кто был предан Маленькому Ваньке и кормились из его руки, недовольно сморщили носы: это было слишком, но атаман недовольства на лицах сподвижников не заметил. Поклонился графу Мибу в пояс.
Если бы не самочинные действия атаманов, жаждавших единоличной власти, ситуация на Дальнем Востоке была бы совсем иной. Барон Будберг, будущий колчаковский министр, управляющий военным ведомством, оставил после себя воспоминания. Он все, что видел, заносил в дневник, где называл Семенова, Калмыкова и примкнувших к ним атаманов обыкновенными разбойниками, Хорвата — длиннобородым харбинским Уилиссом и так далее. Вряд ли голодные, холодные, зачастую плохо вооруженные красные смогли бы одолеть их, если бы силы белых не были так разобщены действиями атаманов.
А они не только набили атаманам физиономии, как и всем остальным, но и вообще загнули «всем белым салазки за спину».
Досталось, как мы знаем из истории, и японцам. Впрочем, делать ставку японцам было не на кого — только на атаманов. Они вновь начали закрывать глаза на бесчинства, творимые Калмыковым, — тот уничтожал людей, как блох, причем не только своих противников и тех, кого он не любил, а всех подряд.
В ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября, в частности, на станции Хабаровск были расстреляны одиннадцать человек. Тела убитых даже не удосужились зарыть — их бросили в канаву недалеко от железнодорожных путей.
Об этом местные жители сообщили японцам. На место расстрела приехал генерал Оой, начальник 12-й дивизии, походил вокруг, похлопал блестящим стальным стеклом по крагам и приказал доставить начальника калмыковского штаба Савицкого. Свободной машины под рукой не было, и Оой послал за штабистом свой автомобиль.
Савицкий приехал настороженный.
Оой потыкал стеклом в сторону канавы, где были свалены трупы:
— Что это такое?
Савицкий в ответ приподнял плечи:
— Не знаю. Я ничего не знаю.
— Зато знает мой начальник штаба, — назидательно произнес генерал Оой.
Будберг записал в дневнике, что «атаманы драпируются в ризы любви к Отечеству и ненависти в большевизму. Каторжный Калмыков двух слов не скажет, чтобы не заявить, что он идейный и активный борец против большевиков, а японцам должно быть лучше всех известно, с кем и какими средствами борется и расправляется этот хабаровский подголосок Семенова».
Дальний Восток трещал по швам, рвался, рассыпался, и только одна сила крепла и готова была навести тут порядок — красные.
