Оставалась серьезная комедия или мещанская трагедия, та, что изображает несчастных отцов семейств, слуг, спасающих господ, богачей, жертвующих состоянием, невинных швеек и бесчестных совратителей; этот род литературы тянется от Дидро до Пиксерекура. Все эти пьесы, проповедующие добродетель, оттолкнули их своею тривиальностью.
Драма 1830 года пленила их движением, красочностью, молодостью.
Они не делали никакого различия между Виктором Гюго, Дюма или Бушарди, декламация здесь должна быть уже не торжественной или изысканной, а лирической, беспорядочной.
Однажды, когда Бувар старался показать Пекюше игру Фредерика Леметра, неожиданно появилась г-жа Борден в зеленой своей шали и с томом Пиго-Лебрена в руках. Она пришла возвратить книгу. Они были так добры, что иногда давали ей почитать романы.
— Да продолжайте!
Как оказалось, она простояла несколько минут за дверью и слушала их с удовольствием.
Они отнекивались. Она настаивала.
— Ну, что ж! — сказал Бувар. — Пожалуй!..
Пекюше заявил, из ложной стыдливости, что они не могут играть экспромтом, без костюмов.
— В самом деле! Нам бы следовало переодеться.
И Бувар стал искать каких-нибудь вещей, но нашел только феску и взял ее.
Коридор был недостаточно широк, они перешли в гостиную.
По стенам бегали пауки, и усеявшие пол геологические образцы побелили своею пылью бархат мебели. На кресло, запачканное меньше других, положили кусок материи, чтобы г-жа Борден могла сесть.
Нужно было попотчевать ее чем-нибудь хорошим. Бувар высказался в пользу «Нельской башни». Но Пекюше боялся ролей, требующих слишком много действия.
— Ей больше будет по вкусу что-нибудь классическое! «Федра», например.
— Ладно.
Бувар изложил сюжет:
— Это царица, у мужа которой есть сын от другой жены. Она без ума от юноши. Поняли? Начинаем.
И обращаясь к профилю Пекюше, он восхищался его осанкой, лицом, «прекрасной головою», сокрушался, что не встретил его на кораблях греков, готов был погибнуть с ним в лабиринте.
Кисточка красной фески любовно покачивалась, дрожащий голос и доброе лицо заклинали жестокого проникнуться жалостью к его страсти. Пекюше, отворачиваясь, тяжело дышал, чтобы выразить волнение.
Г-жа Борден сидела неподвижно, широко раскрыв глаза, точно перед ней были фокусники; Мели подслушивала за дверью. Горжю в безрукавке смотрел на них в окно.
Бувар приступил ко второй тираде. Игрой своей он передавал безумство страсти, угрызения совести, отчаянье. И он бросился на воображаемый меч Пекюше с таким порывом, что, споткнувшись о булыжники, чуть было не свалился на пол.
— Не беспокойтесь! Затем появляется Тезей, и она принимает яд.
— Бедная женщина! — сказала г-жа Борден.
После этого они попросили ее выбрать пьесу.
Выбор затруднил ее. Она видела только три пьесы: «Роберта Дьявола» в столице, «Молодого супруга» в Руане и еще одну в Фалезе, очень забавную, под названием: «Тележка для уксуса».
Наконец Бувар предложил ей прослушать большую сцену из третьего действия «Тартюфа».
Пекюше счел необходимым предпослать объяснение.
— Надо знать, что Тартюф…
Г-жа Борден его перебила:
— Да уж известно, что такое Тартюф!
Бувару нужно было для одного места женское платье.
— У нас есть только монашеское, — сказал Пекюше.
— Это неважно! Надень его.
Тот вернулся в платье и с Мольером.
Начало прошло со средним успехом. Но когда Тартюф погладил по коленям Эльмиру, Пекюше заговорил тоном жандарма:
Бувар немедленно подал слащавым голосом реплику:
И он поблескивал зрачками, вытягивал губы, принюхивался, принял вид чрезвычайно похотливый, под конец даже начал обращаться к г-же Борден.
Взгляды этого человека ее смущали, и когда он умолк, смиренный и трепетный, она чуть ли не подыскивала ответ.
Пекюше посмотрел в книгу:
— О да, — воскликнула она, — это опасный обольститель!
— Не правда ли? — гордо подхватил Бувар. — Но вот еще одно, более современное.
И расстегнув сюртук, он присел на один из камней и начал декламировать, запрокинув голову:
— Какой вы потешный!
И она засмеялась тихим смешком, от которого у нее вздымалась грудь и обнажались зубы.
Он стал на колени.
— Перестаньте же!
