– История подогреет наш котел с водой, а на выходе получится паровой двигатель?
– Мы должны совершить фазовый переход. Сейчас мы похожи на жидкость, на странную мутную жижу, которую постепенно сковывает лед равнодушия, дряблости и бессилия. Мы проваливаемся в сон вместе с западным миром, позволяем связать себя ненужными обязательствами. А мы должны стать чем-то газообразным. Даже так: мы должны стать плазмой! Но в нынешнем обществе нет сил для такого перехода. Потому нужно инициирующее событие, которое высвободит энергию нации. Альтернатива – увядание и разложение.
– Это чертовски наивно. Я допускаю некую смуту в обозримом будущем, но гражданская война нас погубит. Это как прыгнуть в пекло, чтобы обрести молодость, – ответил я, а Вадим снисходительно покачал головой. – Раз ты не согласен, ответь. Старообрядцы сжигали себя и верили, что в огненном срубе мученики не сгорают, а превращаются в сладкие румяные караваи, которые попадают к самому Господу на всепречудную трапезу. Их самосожжения тоже были точками сингулярности?
– В некотором смысле. Откуда знать, в конце концов? Более того, и нам с тобой не мешало бы прыгнуть в пекло, чтобы преобразиться и перейти в некое новое состояние. Есть «через тернии – к звездам». Нам же лучше «из маргиналов – в генералы». Иначе я буду до пенсии строчить статейки, а ты – код. Может, в тимлиды выбьешься, – последнее Вадим произнес язвительно.
– В конце концов, что делать с демографией? Из-за войн и революций в прошлом веке мы лишились возможности стать по-настоящему большой нацией. Сейчас население сокращается. Война – тем более, гражданская – добьет русских окончательно.
– Ты не понимаешь. Кризис станет нашей точкой бифуркации! Мы или скатимся в полный хаос и будем разорваны на куски, или воспрянем в совершенно новом обличии. А демография – мелочь и решается по щелчку пальца. Была бы воля! – И как же, позволь поинтересоваться? – тут уж я не сдержался и усмехнулся.
– Очень просто! – Вадим проигнорировал скепсис. – Для начала следует официально обвинить режим, установившийся в семнадцатом – на край, в девяносто первом – году, в геноциде русских. Потом надо закрепить право погибших по воле преступных действий власти на вторую жизнь. Воскрешение отцов – долг сыновей. Как у Федорова[16], помнишь? Затем эксгумируем и, кого сможем, клонируем. Конечно, в первую очередь нужно концентрироваться на выдающихся личностях: героях войны, ученых, талантливых организаторах. Клонируем миллионов сто-сто пятьдесят и дело в шляпе! Добавь сюда автоматизацию многих сфер жизни.
– Ты слишком часто смотришь Курехина. Скоро до белых марокканских карликов дойдешь.
– А ты боишься мыслить радикально! Стискиваешь себя рамками, которые заданы в прошлом, а теперь поддерживаются трусами и неудачниками.
– Какова итоговая цель всего этого?
– Господство!
– Господство ради чего? Ради построения очередного рая на земле? Тогда чем тебе не нравятся коммунизм или демократия?
– Я не отвечу так сразу, – проговорил Вадим после мгновения молчания. – Но если этого ответа не будет, то Россия – или то, что от нее останется – будет обречена лавировать между другими центрами силы, по-лакейски обслуживать их интересы и прозябать. Веками прозябать, мечтая о возрождении.
Тем временем, туча приближалась. Мы замолчали, и я использовал возникшую паузу, чтобы прекратить бесплодный спор. Следовало искать укрытие, а не предаваться словоблудию.
– Видишь? – я указал рукой налево, в сторону рощицы на небольшом холме. – Если пойдем быстро, минут за пять доберемся.
– Хочешь ночевать под елкой? Мы там утонем. Давай пробежимся по дороге. Минут пятнадцать бегом, а потом, глядишь, и на поселок выйдем…
– Мы не знаем, сколько еще идти. Зато рощица на холме, и оттуда обзор есть, – на горизонте сверкнула молния и раздались глухие раскаты грома, как будто кто-то бил палкой по огромному чану с водой. – В чистом поле под грозой побежишь?
– Риски минимизируешь? – Вадим усмехнулся и оценивающе поглядел на объект моего предложения. – Но если увидим с холма деревеньку, то со всех ног туда.
Посреди позднеапрельского пейзажа мы, бегущие трусцой по грязи и коврам пожухлой прошлогодней травы, безнадежно сопротивляющейся молодым побегам, выглядели чуждо и, наверное, нелепо. А сзади огромным тарантулом ползли черно-синие тучи, грозно гремя, плюясь во все стороны молниями, перекатываясь и становясь все более устрашающими по мере своего приближения.
