Арену этому Колизею заменял огромный чан. В нем по кругу возвышались восемь гигантских колонн, на самой вершине которых располагались купола, чем-то напоминавшие наконечники стрел, а чем-то – головные обтекатели ракет. Под каждым из куполов размещалось по балкончику, выходившему на центр Колизея, где красовалась огромная скульптура – компас, стилизованный под Солнце. Сами колонны, покрытые необычными узорами, подробно, в цвете, изображались на отдельных листах, лежавших рядом.
Барельефы двух колонн, находящихся на западной стороне арены, были отмечены одной и той же надписью – «Plus Ultra»[19]. На том их сходство заканчивалось. У одной фраза была выгравирована на золотых католических крестах, испещрявших колонну сверху и донизу. Второй столб покрывали огромные белоголовые орланы, тяжелые стальные головы которых заметно контрастировали с черной свинцовой лентой, надпись «Plus Ultra» на которой инкрустировалась изумрудами.
Восточные колонны отличались друг от друга не меньше, чем западные. Одна, красная, словно плющом оплеталась золотыми драконами, чешуйки которых были составлены из мириад маленьких, почти микроскопических, пятиконечных звезд. Другая же, шоколадного цвета, украшалась серебряными головами священных коров, блестящие рога которых как заточенные катары устремлялись вверх. Далее взгляд скользил по двум южным колоннам: ярко-зеленой, исписанной текстом священной книги, выведенным золотой вязью, и черной, с медными, серебряными и золотыми бесформенными пятнами, имитирующими окрас леопарда.
Но больше других меня очаровывали северные колонны. Полностью белая, мраморная, прямая копия греческой классики, с тем лишь отличием, что по спирали на ней располагались огромные платиновые орлы с сапфировыми глазами, надменные головы которых украшал лавровый венок, а в лапах были зажаты белые лилии. Это одна, а другая…
Колонна цвета индиго – можно было представить, как на солнце она переливается всеми возможными цветами – внизу украшалась внушительных размеров звездами кроваво-красного цвета, составленными из сотен маленьких рубинов. Знал ли художник, что рубины отличаются друг от друга по степени насыщенности? Сейчас это было не важно. Обрамлялись звезды серебряными венками из лавровых и дубовых листьев. А наверху, под самым куполом, был изображен огромный и такой же алый, как звезды, схимнический крест.
Что-то шевельнулось в моем сердце. На доли секунды я почувствовал себя увлеченным за пределы горизонтов, до которых раньше едва дотягивался взглядом. В этом изображении, воплощавшем братство, независимую волю и в то же время некий властный призыв, встречались горнее и дольнее, нечто одновременно и близкое, и неизмеримо далекое. Более того, оно странным образом контрастировало, противостояло всей остальной конструкции Колизея, обладавшего аурой сакрального, но мрачного и титанического.
Между тем, Иван Евфимиевич вышел из транса и тоже вгляделся в чертежи.
– Колизей? Ну до поры до времени это арена для боев, да… – произнес старик. – Но не простым оружием. Словом, мыслью, образами, духом. Мифами, если угодно! Видите балконы? Они предназначаются для выступлений. Здесь и располагаются бойцы.
– Бойцы?
– На этой арене встречаются в схватке лучшие – самые могучие, самые смелые. И так будет, покуда, наслаждаясь одними лишь собой, – своими победами, почестями и ликованием толпы – эти герои не растратят силы окончательно. Покуда Солнце, которое строителем этой великой и жуткой арены низвергнуто им под ноги, не скроется совсем в океане нечистот, что потихоньку стекают с трибун. Тогда и направления потеряют всякий смысл, ибо нельзя уже будет доказать, что север – это север, а юг – это юг.
– И что же сделается с этими героями, когда они растратят свои силы?
– У них, наконец, появится время и повод, чтобы оглядеться по сторонам. Может, чего и заметят. Увидят, кто ими за ниточки дергает, какой кукловод. Поймут, почто он возводил театр, почто публику умножал да пестовал. Теперь-то эта орава не будет просто сидеть, рот раззявив. Почувствуют свою силу в нормальности, нормальность в мертворожденности. Ведь зрителями и подпевалами становятся те, кто чересчур труслив и малодушен, чтобы сражаться самому. Не от доброты душевной становятся! А целой тьмой рвать одинокую светлую душу куда проще – даже оправдание себе придумывать не приходится. Толпа, наблюдавшая героев с трибун, наконец, снимет маску почтения, под которой окажется лишь зависть и невежество.
– Не шибко вы любите идеи равенства, – вскользь заметил Вадим.
– Это в аду перед Диаволом все равны и одинаково ничтожны в своем отсутствии и бездушности, а на небесах – иерархия и Царство. Ибо на небесах по заслугам воздается. И все же каждый к Богу может прийти, коли осмелится. Пусть по-своему, опасной и вихлястой тропкой над темными безднами, пусть ошибаясь и заходя в тупики, но может. Хочешь с Богом быть – будь, не хочешь – твой выбор, Диавол тебя сам отыщет, – выпалил старик на одном дыхании и в очередной раз отстранился, впав в задумчивость.
