Он лежал на бетонном полу Президентского Дворца и поначалу я принял его за мужской, но, подойдя поближе, понял, что труп был женским. В каком-то жутком и тупом оцепенении я долго смотрел на это мёртвое тело и с усилием старался понять, что же здесь произошло…
Как и всё вокруг она была покрыта густым слоем серой известково-бетонной пыли, но даже сквозь такой макияж войны можно было различить, что ей было около пятидесяти лет. Из-за серого налета её негустые волосы и лицо были цементного оттенка, отчего невозможно было определить чеченка это или славянка. Я с трудом сглотнул пересохшим горлом, хотел было откашляться, но безрезультатно. И никак не мог отвести взгляда… Лоб, нос, щёки и подбородок чернели входными пулевыми отверстиями от длинной автоматной очереди, которая была выпущена в упор чтобы заглушить страшный женский крик… Но даже после её смерти женщина пусть уже беззвучно, но всё-таки продолжала дико кричать от нечеловеческой боли, пронзившей всё её тело. Рот был широко открыт в этом предсмертном вопле отчаяния и ужаса… Автоматные пули искромсали её губы и дёсна, искрошили зубы, убили в ней жизнь… Но и после всего этого её мёртвое тело, принесённое какими-то извергами в жертву смерти, продолжало немо и страшно издавать всю её предсмертную муку…
«Солдатская это мать?.. Или же местная чеченка?..»
Она представляла собой одну туго натянутую струну, когда голова и шея стремились вверх, а ступни ног были выпрямлены как у балерины. Её руки от низко опущенных плеч до изогнутых наружу пальцев в таком же нечеловеческом напряжении тянулись вниз вдоль бёдер… Снаружи бёдер… Тогда как из низа её живота торчал какой-то деревянный предмет… Из-за чего я и принял этот женский труп за мужской… По характерно округлому набалдашнику вдруг стало ясно, что это черенок обычной штыковой лопаты… Причём не от малой сапёрной лопатки… А от обычной штыковой лопаты длиной более метра. Но здесь, то есть снаружи была видна только небольшая часть черенка длиной в десять-пятнадцать сантиметров… И это означало, что вся остальная часть черенка находилась внутри мёртвого женского тела…
«Та-ак… Это они её сначала посадили на этот черенок!.. Как на кол!.. Через её… Или с силой загнали весь черенок вовнутрь… Бож-же мой!.. А она же при этом была живая!.. И кричала от боли… Вот потом её и добили… За что?
Наши с собой такую большую лопату вряд ли потащат… Хотя могли и тут найти. И калибр пять сорок пять… Но такие АКСы есть и у боевиков… А это что такое?… Одежда?…»
Тело женщины казалось было одето в плотный спортивный костюм… Хотя ни на шее, ни на запястьях и лодыжках не было видно края ткани… Лишь в верхней части туловища были две небольшие складки. На поясе тоже не было никаких швов. Носок моего ботинка автоматически коснулся этого тела в области пояса, но мой мозг уже пронзила страшная догадка…
«Да это же пупок!.. И там внизу — это волосы!.. Да она же голой была! Вот же твари!..»
Да… Женщина действительно была полностью раздетой… Подкожные ткани уже начали разлагаться и от этого слегка припухли… Вот потому-то и создавалась видимость вроде бы лыжного костюма…
Для того, чтобы нас побыстрее отправить на чеченскую войну, военное руководство приняло все необходимые меры и поэтому команда «Подъём» прозвучала то ли на исходе ночи, то ли очень уж ранним утром. Точнее, в пять часов. До города Грозного было около ста километров и мы рассчитывали добраться до него к полудню. Но это по нашим лейтенантско-капитанским прогнозам. Тогда как товарищи майоры, полковники да генералы рассуждали и планировали несколько иначе. В общем, чтобы проехать сто километров за шесть-семь часов… Не тут-то было…
— Наша ближайшая задача: Доезжаем до КДП аэродрома и останавливаемся перед поворотом на главную дорогу. — Быстро говорил командир отряда подполковник Тарасов, поочередно пожимая руки стоящим в одной шеренге офицерам. — Там дожидаемся своего места в общей колонне, пристраиваемся… Так!.. А это кто?
В предрассветных сумерках было плохо видно и он сначала не понял в чём дело…
— Лейтенант Зарипов! — Быстро представился я, уже успев ответить на рукопожатие командира и теперь почему-то смущенно прикрывая правой ладонью самую замерзающую часть лица.
А подполковник Тарасов продолжал всматриваться в меня:
— Что это с тобой? Тебя не узнать!
Я быстро опустил руку и объяснил причину столь внештатной ситуации:
— Это я усы сбрил… Чтобы не выделяться среди бойцов.
На мой искушённый взгляд, данная сан-гигиеническая мера была вполне оправданной и понятной. Ведь мы ехали на войну… Догадался и мой командир…
