– Если привезёшь кума с кумой, то – двадцать два. Только едва ли она по такой непогоди захочет тащиться. Засухо-то, никакой силой из Чалбышевой её не вытянешь. Но ты уж постарайся там, поуговаривай.
– Тьфу!
– Восемь мужиков и четырнадцать… нет, двенадцать баб… да мы с тобой. Наташку не позвать, дак после сплетен злых не оберёшься.
– И позовёшь, не оберёшься… Нас-то чё счи-ташь. Может, кто не придёт?
– Кто это?!
– Мало ли… я просто…
– Брось – не придёт! Кому чё дома-то счас делать? Я всё боюсь, не заявились лишние бы.
– Как это – лишние? Без приглашенья-то?
– А совести-то у некоторых людей… найдут заделье – и припрутся. Гнать же не станешь.
– Ну и пусть приходят, хоть вся Ялань пускай нагрянет… Спать я пойду. Постелено там?
– Ты чё?! Время-то – пятый час…
– Ну, дак и чё?
– Дак ведь заспишься.
– А ты не бойся, не засплюсь. Постелено?
– Да кто тебе там постелил… Сейчас, закончу вот…
– Стели. А я пойду пока из бочки воду вычерпаю. Поди, уж полная там набежала… Лило весь день как из ведра.
Марфа, взбив подушки и перину, постелила в горенке постель, после чего собрала с полу в прихожей, где работала, разлетевшийся пух, взяла таз и ведро и понесла всё это в амбар.
В дом муж и жена вернулись вместе.
Снимая у порога калоши и стряхивая с головы и с плеч капли дождя, Марфа ворчит:
– Это чё ж такое, батюшки. Небо, видно, прохудилось. Льёт и льёт, льёт и льёт. И до каких же пор так оно будет?… Видать, до снега.
– Да, – говорит Семён. – В такую погоду путний хозяин и собаку со двора не выгонит, не то что…
– Ты это о чём?
– Да не о чём, а о собаке. Ты куриц счас будешь опаливать?
– Ну а когда?
– Опаливай, опаливай. Я спать пошёл.
– Ступай, спи, – Марфа взяла с табуретки ощипанную курицу и подалась с нею на кухню. – Тронулся уж… в четыре часа дня спать ложиться.
Семён, стоя в другой комнате перед кроватью, замер со стянутой на голову рубахой, дослушал то, что говорила Марфа, и, бросая рубаху на заваленный выстиранным, но не отглаженным ещё бельём стол, ответил – себе, скорее, чем жене:
– А чё ещё… в такую хлюзь? Не за бабочками же гоняться. Не… как его там… бабочек-то ловят?
Падая в постель и скрипя пружинами кровати, Семён не расслышал, что прокричала ему с кухни Марфа. Устроившись удобнее и замерев, переспросил:
– А, чё ты там?
– Я говорю, кино по телевизору сёдня какое-то.
– Какое?!
– Любовное, говорят.
– Ну и хрен с ём, с кином. Всё равно света Мишка вам не включит: деньги в колхозишке давали… не до любови.
Семён уже дремал, когда Марфа, справившись с делами по хозяйству, разделась в темноте и перелезла через него на своё место – у стенки.
Начало светать. Уже можно было различить на подоконниках горшки с геранью и петуньями. Марфа проснулась первой и чуть раньше обычного. Сон её перебило какое-то особенное беспокойство. За окнами было тихо, если не считать за шум напирающий на стёкла лёгкий ветерок и звонко шлёпающие в палисаднике капли. Марфа лежала на боку, лицом к стене. Приподняв голову с подушки, она прислушалась: не кажется ли? Не поворачиваясь, она ткнула пяткой мужа.
– Э-э…
– У-у…
– Слышишь?
– Слышу.
– Чё ты слышишь?
– Тебя.
– Да ты послушай-ка, дождя-то будто нет.
– Ну, и чё?
– И ветерок.
– И чё, что ветерок?
– И капли – редкие вон…
– Ну, дак и чё?
– Даты проснись!.. Дождя-то будто нет… И небо ясное.
– Надолго ли?
– А может, и наладится?
– Хрен с ней, пусть ладится. Не скидывай одеяло!
– Ты чё, не выспался ещё? Давай вставай. Хватит валяться. Сутки, ли чё ли, дрыхнуть будешь?
– И чё? И буду.
– Нет, вставай!
– Вставай, если тебе надо.
– Через тебя мне, чё ли, перелазить?
– Перелезешь. Не первый раз…
Марфа перевалила через Семёна ноги, села на него, как на бревно, и скатилась грузно на пол.
– У-ух, кор-р-рова многотелая, – простонал Семён.
– И ты подымайся. Дров помельче наколи – мне воду надо будет греть: в кухне добелить и пол вымыть в избах. Мишка-Керогаз вон, Винокур, уже прошёл – свет скоро загорит. Вставай, вставай, а то спихну счас. Ишь, развалился. Потом некогда будет – на Пятачок, на вашу сходку… да к бригадиру за конём… Время самое просить, пока с похмелья он, а опохмелится – и не допросишься. Вставай-ка.
Сказала Марфа так и вышла из горенки. Семён нехотя поднялся и стал одеваться.
В полдень осеннее солнце, насквозь пробегая промытые к зиме стёкла окон, тёплыми, благодушными пятнами ложилось на натёртый с песком дожелта, влажный ещё пол прихожей. Стены и потолок выбеленной только что кухни сияли.
Марфа, выжимая в ведро тряпку, думала, какие коврики ей бросить на кухне, какой – возле порога и какою скатертью накрыть праздничный стол. Как завтра разместить за ним гостей – вот Марфа думала ещё о чём.
К дому, разрезая колёсами жирную грязь, подкатила телега, запряжённая гнедым, приземистым конём с коротко стриженной гривой. На дуге беспечно золотился и радостно потренькивал колоколец. На телеге по одну сторону сидел правивший Семён, по другую – его приятель лучший, Чекунов Константин, родом из Подъяланной.
– Тпрр-рр, милай!
