Была бы дочь Анастасия полностью

Отчётливо. Как белым светлым днём и въяве. На фоне совершенной, не ослепляющей глаза темноты. Представились, как увиделись, они мне, две сестры, мама моя и тётя Аня, одетыми в шабуры и укутанными в шали юницами розовощёкими и ясноокими. В длинном санном, пышущем паром от людей и лошадей, обозе. Морозным февралём. Среди заснеженной тайги. Когда, раскулачив и расказачив моего деда, а их тятеньку, Дмитрия Истихорыча, везли большое его, русаковское, семейство в первую ссылку. Недалеко тут, из Сибири в Сибирь, в пределах уезда. Всего за сотню километров. Чтобы не тратиться особо да ещё и без того нужных в строительстве большевистско-ксенократического с бесчеловеческим лицом социализма исполнительных людей на всякую кулацко-казацкую сволочь зря не отвлекать.

Даже и сердце защемило – так представились: подсесть между, утешить захотелось – подсел неплотно, мысленно – но и себя-то даже не утешил, и… Кто-то там ещё летел как будто над санями – облаком… – мне поблазнилось.

Ехала в одном возу с ними, с мамой и Аннушкой, тогда и мама их, а моя бабушка – Анастасия Аброси-мовна. Молитвой к небу возносилась.

И подумалось мне вдруг:

Встретила на Том Свете нынче дочь свою, последней остававшейся на этом, Анастасия Абросимовна? А если встретила, то как?… Непостижимо и непредставимо. Воображению не поддаётся. Тычусь умом и сердцем тщетно, незрелый духом, близорукий, как в темноту сейчас зрачками. Иной тут нужен зрак, иное постижение. Но снова тычусь: встречал ли кто ещё её там?… На что, однако, посягаю?… И эту мысль погнал, другую стал вылавливать.

Мамин рассказ пришёл на память:

«Явились к нам, один наглее и безудержней другого… Разрешили взять с собой только крышку от бочки. Виздёвку, конечно. Взял тятенька… Дескать, хоть крышку им, злодеям, не оставлю. Погрузились мы на три подводы, повезли нас. Мы с Аннушкой вместе, рядышком. Жмёмся друг к дружке. Оглянемся назад, на дом, и воем, как волчонки. Обоз-то едет – он до небес, и не от нас одних, да и обратно, вой-то. Везут нас – обоз длинный – конца ему не видно. Февраль. Морозы сретенские – поджимают. Сидим, коченеем – не разогреться, не размяться. Конвойные с винтовками – и спереди обоза, и сзади. С саней нельзя вставать, спускаться – застрелят. Ребятишек-то у всех помногу было, редко у кого один да двое. Уснёт какой ребёнок, с саней, взрослый не уследит, свалится – так и остался. Вдоль дороги-то – помёрзли – как полешки вёз да растерял кто – так были повтыканы. В тайгу привезли. Мужики строиться тут же начали. Лес сырой, мёрзлый – к весне в бараках таких сыро – полно народу поумирало. Ночью умрёт, из барака его вынесут, тут же, у стены, снегом и присыпят. Звери приходили, трупы грызли – внутри слышно – страшно было. Всё у нас и говорили, что к лету, чтобы продукты зря на нас не тратить, всех нас расстреляют. Дак и ждали. Передумали почто-то, нехристи. Коней всех у нас поотымали, пешком домой вертались. Малых, кто в живых остался, на себе несли. Больных и обезноженных – тоже. Вернулись на пустое – дома наши уже заняты новыми хозяевами. Тятенька наш – и убеждали его люди добрые, увещевали, чтобы в колхозишко вступил, тогда бы нас в другой-то раз, может, не тронули, – упрямый: единолично начал строиться. За год дом себе поставил, пятистенок. И нас по новой. Теперь уже в Игарку – той ещё не было тогда, конечно, – на пустоплесье. Всех нас тятенька уберёг – трясся над нами… При Божьей помощи, конечно. Мама только… Царство Небесное… Не вынесла… Да-а, и уж так её нам, в горе, не хватало… Ну да хоть ей-то ладно было – отмаялась».

Как ведёт Господь человека по трудному, узкому, но правому пути спасения, сквозь тесные врата, сопровождает ли на нём, где попускает дьяволу поставить человеку подножку и сбить его на кривую тропу? – не распознать мне, не увидеть. Как так потом случилось, что мама осталась в лоне Православной церкви, а тётя Аня и ещё две мои, давно уже покойные, тёти в изгнании среди лишений и гонений отпали в сектанство, не знаю. Теперь уже и узнавать не хочется.

Разошлись они на подступах к Богу, но на их житейских отношениях это, к счастью, никак не отразилось, не размежевались они в жизни, да и молились – Сыну, Отцу и Богородице – и одинаково на Них же уповали.

Творили они дела добрые. Старались вести себя по заповедям Божиим. Несли тяготы друг друга. Никому в помощи и в добром слове не отказывали. И не из чувства партийного долга, не из интеллигентской моральной рефлексии, а из целостной веры и из цельной, дарованной им Господом, любви. И мне примером ярким были. Поэтому не я им буду и судьёй, только просителем: Бог милостив и беспристрастен – помилуй, Господи, нас грешных, шатких на путях к Тебе, – кому же просто.