Была бы дочь Анастасия полностью

– Здравствуй, Данила, – говорю.

Молчит Данила, от окна взглядом не отрывается. И я туда, в окно, глазами сунулся – но что там, утро серое, и только, да исчертило стёкла – сверху вниз и с угла на угол – потёками кривыми – не средь зимы бы, так и заурядно.

Шапка и шинель на нём в измороси – как будто взял кто-то да и опрыскал его, Данилу, озоруя, из пульверизатора; капли и в редкой бороде – словно натыканы в неё булавки – головками поблескивают.

– Сейчас я, – говорю.

Пошёл, зубы почистил, под рукомойником помылся, полотенцем вафельным вытерся. Вышел опять в прихожую и спрашиваю у Данилы:

– Чаю попьём?

– Попьём, – отвечает. И: – Я не буду, – говорит. – Дома только что напился… Четыре кружки одолел. Две пустого, а две с сахаром, чтобы пустой в брюхе подсахарить… Нет больше места. Ремень надо ослаблять… Дверь не заперта была – вошёл… Спят в такое время филины и совы, только не быки и не коровы… День – люди дышат.

Руки у Данилы ладонями на коленях, как у крестьян на старых фотографиях, спина прямо – как у фараона египетского на троне, пальцы – в мелу как будто, в клейстере мучном ли – в чём-то белом.

– Что это у тебя?… – интересуюсь. Сам пошёл, налил воды в самовар, включил его. Вернулся. – Руки-то? – ему на них кивком указываю.

– Намазал, – отвечает Данила, от окна взглядом всё ещё не отрываясь. – Когда на улице, – говорит, – в дом тянет, когда в доме – на улицу. В чужой – тоже, из чужого – особенно.

– Чем?

– Что чем?

– Намазал-то.

– Чем… Клеем.

– Каким?

– Какой-то там…

– «Момент»?

– Не помню…

– А что им клеил?

– Ничего.

– Нечаянно? – спрашиваю.

– Чаянно, – отвечает.

– Так что? – спрашиваю.

– Ногти грызу, – отвечает.

– И что? – не унимаюсь.

– Сгрызаю сильно, – говорит.

– Ну, так, а клей?…

– Почти до солнышка… Намажу клеем – быстро сохнет – пока его зубами обдираешь, занят им, клеем, и не до ногтей…

– И что?…

– И что… И сохраняются… И вот, пошёл когда, намазал.

– Ну?

– Можно уже и обшелушивать. Можно ещё и подождать… Ногти-то не грызу.

– А ты их чем-нибудь другим не пробовал намазать?

– Пробовал, – говорит.

– И как? – спрашиваю.

– Плохо, – отвечает. И говорит: – Когда добрый человек умирает, превращается в ангела, а когда злой – в беса… С Ялани все пока что, худо-бедно, в ангелов… Без крыльев только.

– Ты сам до этого додумался?

– Нет, прочитал.

– Где? – спрашиваю.

– На снегу, – отвечает.

– А-а… Как там отец?

– Да как отец, как кто же… как отец. Пойду, – говорит. – Засиделся. – От окна отстал глазами. Вырос над стулом, развернулся по-солдатски через левое плечо, к двери подался.

– Заходи, – говорю.

Привет с ним отцу его, Артуру Альбертовичу, не передаю – не передаст.

– С Богом, – говорю.

– Нет, без Него пока. Один. Договорились. Я отдыхаю от Него, Он – от меня. Устали разговаривать.

– О чём?

– О ком.

– О ком?

– Да обо всех. И о тебе. О Нём-то чё, с Ним всё понятно. Таиться нечего Ему, весь на виду Он, не таится.

Ушёл Данила, не прощаясь, – как никуда и ниоткуда.

В уличное окно на него глянул. Марширует. Дорожка глубоко протоптанная, узкая – не позволяет – налево и направо на ней, как на плацу, только не поворачивает. А тут, ближе, воробьи, вижу, на нашей берёзе сидят, нахохлились – нет им до Данилы никакого, наверное, дела – не шевельнулись. И Даниле до них так же – вперёд, по ходу, устремился. Зато с электрического столба на Данилу, тяжело свесившись клювом, ворона внимательно смотрит. Не каркает – то ведь обычно, что не по ней где, разорётся – как оробела будто, обалдела ли. Попялилась, попялилась, потом поскоблила клювом о макушку столба и повернулась к странно вышагивающему под столбом человеку хвостом – задумалась – как на погоду, о себе ли.

Отвлёкся и я от окна, пошёл на кухню.

Только чаю попил и стол тряпкой вытер, пытаясь придумать себе на сегодня занятие, сосед приходит. Виктор.

Ни фамилии, ни отчества его так и не знаю. Для всех в Ялани Виктор он и Виктор. Ещё – Электрик. Прозвище быстро тут приклеивают, так что потом не оторвёшь. То ли потому, что он постоянно, к месту и не к месту, рассказывает о своей бывшей специальности и работе электриком на каком-то заводе в Череповце. То ли потому, что протянутые к его дому электрические провода часто за неуплату отрезают. А он проводку тут же восстанавливает, в гневе на столб взбираясь без когтей, как ловкий гимнаст на спортивный шест или как кошка от собаки.

Постучался тихо. Всегда, когда приходит, так поступает. Будто робкий, дверь ли боится проломить. На отцовской веранде в это время будешь находиться или в какой-нибудь из дальних комнат, и не услышишь. Уже случалось: постучится-поскребётся, не отвечу, и уйдёт, только в окно уже из маминой веранды, что был, увижу, обратно не зову.