Сиймон по фамилии Кайв пожаловался, что алаяниский хозяин, Мярт Йыкс, перешедший прошлой осенью в греко-католическую веру, подал жалобу русскому священнику на мыраского хозяина, который будто бы осквернил его веру.
Грузный управляющий мызы Мюллерсон, исполнявший обязанности писаря, а частенько и действительного судьи, сидел во главе стола; пыхтя и кряхтя, он листал судебник, затем перевел взгляд на тщедушного алаяниского хозяина и, дыша тяжело, со свистом, повелел:
— Мярт Йыкс, выкладывай!
— Значит, так,— начал мужичонка.— Минувшей осенью приехал это я из Тарту, привязал лошадь подле корчмы, хотел зайти обогреться, и тут мне навстречу выходит мыраский Сиймон и спрашивает: «Откуда путь?» А я ему и отвечаю, мол, из города, принял святое крещение. А он мне: «Ах, за собачьей верой ездил?!» — «Как так, это же самого царя вера». Он как загогочет да заорет: «Ну и кто ты теперь такой, крест у тебя — будто цепь у пса на шее, каждый возьмет и поведет, куда ему вздумается!» Да как дернет за крест, цепочка возьми и оборвись, крест же наземь упал.
— Теперь-то он у тебя опять на шее висит!
— Висит… Так ведь он все время должен на шее быть, как-никак святой крест…
Лица судей лютеранского вероисповедания посуровели и замкнулись.
— Что ты, Сиймон Кайв, можешь сказать в свое оправдание? — спросил Эверт Аялик, хозяин Отсаского хутора.— Признаешься ли, что сорвал крест с шеи Мярта Йыкса?
— Ничего я не срывал. Этого креста я и в глаза не видел,— отрезал Сиймон.
Мюллерсон подумал немного и хмуро спросил:
— Мярт Йыкс, у тебя свидетели есть?
— Темно было… — пробормотал мужичонка, понурив голову.
— Видал ли кто, как Сиймон с твоей груди крест сорвал? — допытывался управляющий.
— Лошадь видала…
Судьи криво усмехнулись.
— А люди-то что ж, не видали? — спросил Мюллерсон.
— Выходит, не видали,— вздохнул алаяниский хозяин.
Теперь подал голос сидящий за зерцалом коннуский
Андрее, человек с острым подбородком и прямым носом, вышедший в прошлом году из батраков в хозяева.
— Ты почему в канун Нового года лошадь не остановил, когда мы с судьей тебя кликнули, хотели про взлом магазин рассказать?
— Неправда это! — вспыхнул тщедушный Мярт.— Вот те крест, вранье все это! Когда вы хотели мою лошадь остановить, ты, Андрее, сказал: «Вяжите ему руки, он с паленогорским Раудсеппом бежать задумал и других подбивал». Вот как дело было в тот день…
— Ах ты, суду перечить! — заорал Мюллерсон.— Пеэтер! Всыпь ему двадцать…
Вихмаский Пеэтер вскочил со скамьи, деловито прошел в судейскую и, как ястреб цыпленка, схватил Мярта.
Вслед за ним, довольно ухмыляясь, вышел Сиймон.
Губы Яака шевелились. Бормотал он «Отче наш» или вспоминал впопыхах слова заклинания, кто его знает.
И тут из приоткрытой двери судейской раздался голос Эверта Аялика, бесстрастный, как сама судьба:
— Кто там из Паленой Горы, заходи!
Парни вздрогнули.
— Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое,— пробормотал Хинд, стянул ушанку с головы и вошел внутрь.
Батрак поплелся за хозяином, на пороге он приостановился и быстро, уставясь в закопченный потолок судейской, пробормотал заклинание:
— Наше место свято и свято под нами!
После чего он отдал себя в распоряжение суда, смело, почти радостно взглянув на двуглавого орла, стоявшего на столе, за которым сидели судьи в своей парадной одежде с висящими на груди серебряными гербами.
Мюллерсон смерил парней холодным взглядом и сказал:
— Итак, Хинд Раудсепп, на твою лошадь свалилось дерево?
— Да,— кивнул Хинд.
— И как же это вашу лошадь угораздило? — поинтересовался лейгеский Биллем, сжимая в руке трубку.
— В прошлый четверг вечером.
— Яак Эли, ты признаешь себя виновным в том, что вовремя не отогнал лошадь, как хозяин велел?
— Нет, не признаю,— отрезал батрак.
Мюллерсон записал его слова на бумагу, отложил в сторону гусиное перо и лениво моргнул своими жабьими глазами.
— Говори правду, Яак Эли, не то всыплем тебе по первое число,— пригрозил он.
Батрак испуганно пустился в объяснения:
— Хозяин сказал, может, отгонишь Лаук, как бы дерево на нее не свалилось. Хребет-то у ней хрупкий, будто вербная веточка.
— Постой, — оборвал его Хинд.— Про хребет это ты потом сказал, когда уж лошадь околела.
— Ты еще вякнул, будто кто охнул,— принялся торопливо растолковывать Яак.— На меня еще эдак посмотрел. Да только это не я охнул.
— Кто же тогда охнул? — полюбопытствовал Эверт Аялик.
— Не знаю,— ответил батрак.
— Береженого и бог бережет,— быстро проговорил Аялик и потер, словно у него болели зубы, щеку, подстриженную с проседью бороду.
— Что же ты сказал там, под деревом? — спросил лейгеский Биллем, затянувшись доброй порцией дыма.
— Ежели бы…
— Что «ежели бы»? — просвистел управляющий.
— Ты еще вякнул, что «кабы»,—добавил Яак.
— Что вы несете! «Ежели бы» да «кабы» — говорите по-человечески! Не путайте у меня тут! — прикрикнул Мюллерсон.— Будете путать, назначим вам обоим соленых. Хинд Раудсепп, рассказывай толком, как ваша лошадь подохла?
— Налетел ветер, свалил дерево прямо на лошадь, хребет-то у нее жидкий, вот и переломился…