— Когда забил, с облегчением великим к Бове Королевичу побежал. С облегчением и бумагой, в которой арабской вязью всё изложено было и подписью присутствовавшего священнослужителя скреплено. Бова бумагу взял, а Фому не принял, будто и не было его вовсе, Фомы этого несчастного, будто бумага по воздуху приплыла. А Фома не понял ничего или понять испугался и всё сидел возле палатки. Вышел наконец Бова, глянул на Фому как на пустое место, и пошёл себе. В нужник. И все офицеры сквозь этого Фому глядеть стали: даже ближайший сослуживец Ерёма и тот руки не подал, — Гордеев вздохнул. — Вечером ни к одному костру его не пригласили, никто на слова его не отвечал, и к утру Фома пулю себе меж глаз запустил. А у него — детей шесть душ, родственных бездельников куча да жена больная да бестолковая.
— Послушайте, Гордеев, это же… Это же ужасно, что вы рассказываете.
— Это же сказка, Олексин, извольте уж до конца дослушать. Так вот взял лихой Бова Королевич крепость и наутро списки отличившихся потребовал. А списки Ерёма составлял и включил туда покойного Фому: при боевом ордене и с пенсией, глядишь, что-либо выгореть могло. «Что? — спросил Бова Королевич. — Самоубийце — «Владимира с мечами»? Да за такую награду у меня завтра пол-отряда перестреляется». И вычеркнул покойного Фому из списков собственным золотым карандашом. Через месяц Бова Королевич генеральский чин получил, а Ерёма — полную отставку без пенсиона и мундира как человек ненадёжный и к службе в Российской империи непригодный.
— Да за что же, помилуйте? Причина ведь должна быть. Хоть какая-то, хоть видимая.
— За что? — Гордеев вздохнул. — В России, Олексин, всё прощают — и длинные руки, и длинные уши. Только длинного языка не прощают, запомните на всякий случай.
Разговор этот оставил в душе Фёдора гнетущее впечатление. Но вскоре как-то незаметно для себя Фёдор начал сомневаться в сказочке отставного капитана, а потом и вовсе уверовал, что сказочку сию Гордеев сочинил для собственного обеления, а сам либо трус, либо подлец, либо растратчик. И снова отвернулся, снова замолчал, и Платон Тихонович не беспокоил его более ни вопросами, ни рассказами, грустно усмехаясь в густые усы. И опять писал прошения Гордеев, залечивал синяки Евстафий Селиверстович да считал тараканов Фёдор Олексин, ночами ощущавший вдруг прилив невероятной решимости непременно с зарёю бежать записываться вольноопределяющимся, а поутру вновь переживая очередной и уже такой привычный отлив всех нравственных сил. И гнить бы ему в той кишинёвской дыре, если бы у бывшего чиновника Евстафия Селиверстовича Зализы не оказался редкостный, витиеватый, столь любимый купеческими нуворишами почерк. С этим скромным даром Евстафий Селиверстович днём ходил по трактирам, изредка подрабатывая сочинениями любовных, частных и семейных писем, а вечерами играл, трусливо мечтая хотя бы удвоить содержимое всех своих карманов, но куда чаще проигрываясь до последней копейки.
— Фёдор Иванович! Фёдор Иванович, пожалуйте вниз, в коляску.
Зализо вбежал в номер в час неурочный и в состоянии весьма взволнованном. Отставной капитан бродил где-то по присутствиям, а Олексин привычно валялся на голом матрасе, лениво размышляя, сейчас истратить двугривенный или приберечь до вечера.
— Пожалуйста в коляску, господин Олексин! Ждут!
— Кто ждёт?
— Туз, Фёдор Иванович, — восторженно зашёлся Зализо. — Козырный туз, господин Олексин! Натуральный! Велел вас к нему…
— Пусть сам идёт, коль нужда.
Фёдор демонстративно отвернулся к стене, а впавший в отчаяние Евстафий Селиверстович заметался, заюлил, заумолял, пытаясь вот-вот рухнуть на колени.
— Ведь озолотят, ежели в каприз войдут. Озолотят!
— Пошёл он к чёрту, туз этот. И вы вместе с ним.
— Браво, господин Олексин, иного и не ожидал. Вы подтвердили своё шестисотлетнее столбовое дворянство.
Голос был звучным и уверенным, и Фёдор настороженно повернулся. В дверях, держа в левой руке мягкую шляпу, а правой опираясь на трость с золотым набалдашником, стоял плотный господин в сером тончайшей шерсти английском костюме. Встретил взгляд Фёдора насмешливыми глазами, слегка поклонился:
— Позвольте отрекомендоваться: Хомяков Роман Трифонович. В Смоленске был представлен вашей тётушке Софье Гавриловне и сестрице Варваре Ивановне. Не обедали ещё, Фёдор Иванович?
— Пощусь, — угрюмо сказал Фёдор: его злил и одновременно смущал энергичный напор невесть откуда возникшего господина.
— Не пора ли уж и разговеться?
Вопросы были мягкими, но напор не исчезал. Фёдор физически ощущал его и, ещё продолжая злиться, нехотя начал слезать с кровати.
— В этакой-то одежде далее трактира не пустят. Да и то в первую половину, возле дверей.
— Но вам-то, судя по всему, ваша одежда нравится? — улыбнулся Хомяков.
— Мне — да! — с вызовом сказал Фёдор.
— Вот и прекрасно. Прошу, Фёдор Иванович, — Роман Трифонович пропустил растерянного Фёдора вперёд, сунул четвертной подобострастно юлившему Зализе: — Ступай в мою контору и скажи управляющему, что я велел взять тебя писарем.
