Жандармы уже скрылись, уже таял вдали мягкий перестук копыт, а Оля как села на баул, так и не могла подняться. То, что для обычной, выросшей среди двусмысленных шуточек и недвусмысленных шлепков крестьянской девушки звучало лишь похвальбой, грубой шуткой, для неё было оскорбительной угрозой. Ей никогда не приходилось попадать в такие ситуации, и в её арсенале не было и соответствующего способа защиты, и Оля даже подумала, что риск слишком велик и что ей следует опять надеть чулки, туфли, строгое платье и шляпку вместо самодельного платочка. Но впереди ещё было добрых пятнадцать вёрст с гаком, баул с каждым шагом прибавлял в весе, а туфельки оставались единственными. И, оценив всё, она вздохнула, перекрестилась, подхватила вещи и пошла дальше.
Она шла с быстротой, на которую только была способна, и всё время настороженно прислушивалась. А когда услышала лёгкий топот за спиной, прятаться было уже поздно; она просто сошла с дороги, поставила баул на пыльную траву и оглянулась, прикрываясь концом платочка, как это делали крестьянские девушки. И сразу успокоилась, вдруг обессилев и опустившись на баул: к ней размашистой рысью приближалась лёгкая коляска самого Ганса Ивановича.
— Добрый день, мадемуазель, — в коляске сидел молодой офицер в голубом мундире: Оля узнала его. — Позвольте помочь вам.
Он сам управлял лошадью, никого больше не было, но Оля уже ничего не боялась. Офицер спрыгнул на землю, положил в коляску баул, помог Оле сесть. При этом он весело улыбался — на круглой щеке подрагивала детская ямочка, — был очень оживлён и говорил, не умолкая. Оля с трудом понимала, о чём он говорит, поражённая его появлением в хозяйской коляске, его оживлением, улыбкой, светской болтовнёй: контраст с только что пережитым и этой подчёркнутой вежливостью был чрезвычайно велик.
— Немцы — странная нация: я сам наполовину немец, а потому сужу беспристрастно. У истого стопроцентного немца старательность заменяет энтузиазм, аккуратность — рыцарство, а пресловутый орднунг — нормальный человеческий темперамент. Они все скроены на одну колодку — размеры могут быть разными, но фасон не меняется.
Сытая лошадь шла размашистой рысью, коляска мягко покачивалась на гнутых рессорах. А Оля всё никак не могла прийти в себя, собраться с мыслями, и до неё доходили какие-то обрывки из того, что без умолку болтал молодой офицер.
— …я отвесил ему добрую пощёчину. Да, да, не осуждайте меня за это. Отправить барышню за двадцать вёрст одну — знаете, на это способны только немцы, — он через плечо с улыбкой посмотрел на неё. — А вы — очаровательная пейзанка. Вам, мадемуазель, идёт всё, какие бы фантазии ни посетили вашу прелестную головку.
Оля почувствовала, что начинает краснеть. Она всеми силами сдерживала этот проклятый, неподвластный рассудку предательский прилив, отворачивалась, подставляла горячие щёки ветру. И как сквозь сон, сквозь пелену вдруг расслышала:
— …в глуши, вдали от родных и друзей? Неужели вас никто не навещал, никто не передавал поклонов, писем, известий?
— Никто.
Она уже справилась и с девичьим смущением, и с женской жаждой лести. Она была достаточно умна и наблюдательна, чтобы связать в единую цепь и трепет немца перед властями, и разъезды стражников, и необыкновенную любезность жандармского офицера, догнавшего её на хозяйской коляске. Цепь выстроилась, в начале её — Оля в этом не сомневалась — стоял ночной арест Отвиновского, но куда вела эта цепь и почему вообще возникла, Оля понять не могла. А жандарм перескакивал с природы на музыку, с музыки на живопись, с живописи на одиночество, с одиночества на… Он плёл кружева легко и привычно, но Оля уже смотрела сквозь эти кружева.
Жандармский офицер был отменно предупредителен до конца поездки. Остановив коляску у подъезда их дряхлого, запущенного, годного лишь на дрова дома, лично втащил баул в прихожую, любезно и обстоятельно осмотрел все комнаты, сказал несколько приятных слов и только тогда укатил. А Оля, почувствовав и облегчение оттого, что наконец-таки добралась до дома, и всё возрастающую смутную тревогу, бросилась к Тарасовне. Старушка была больна, обрадовалась Оле до долгих слёз и всё пыталась подняться, чтобы хоть чем-то накормить барышню. Но Оля категорически запретила ей подниматься, кое-как и кое-что приготовила сама, напоила старую няню чаем и лишь после этого прошла к себе. Распахнула настежь окно, выходившее в заросший сад, придвинула к нему кресло и уютно устроилась в нём.
Быстро темнело, с низин и болот тянуло сыростью. Оля достала шаль, завернулась в неё и вновь уселась в кресло. Сумрак сгущался всё плотнее, узкие полосы тумана поползли между кустов и деревьев, постепенно затягивая землю, и в комнате стало совсем темно. Но Оля радовалась этой темноте, обступившей дом и заполнившей комнаты, радовалась туману, всё гуще заполнявшему сад, и — прислушивалась. Прислушивалась напряжённо, ловя каждый шорох, всем существом своим уйдя сейчас в слух. А сердце билось всё чаще, всё напряжённее, всё нетерпеливее.
