Рихтер сел к столу, подпёр ладонями седую голову и тяжело задумался. Иван молчал, ожидая, когда же наконец генерал сам коснётся того вопроса, ради которого, собственно, он пришёл сюда. Но Рихтер угнетённо молчал, и Иван, осторожно кашлянув, собрался было начать сам, но старик неожиданно вновь перехватил разговор.
— Утром панихиду отстоял в церкви Всех Святых. Молодая вдова, тягостные слёзы, и единственно, что хоть как-то примиряет с неизбежностью, — героическая гибель её мужа. Может быть, слыхали о подпоручике Тюрберте? Газеты писали, сам государь при отпевании присутствовать изволил, — он вздохнул. — Да, немногое нам в утешение остаётся, немногое и неуловимое: память. А пройдёт время, помрут современники, истлеют газеты, погибнут новые герои — и всё сотрётся в памяти людской.
— Кроме памяти есть ещё воля покойного, — не очень кстати сказал Иван, конфузясь, что вынужден просить: как все Олексины, он не умел да и не любил этого. — Дядя завещал мне позаботиться о девочке. До Кишинёва-то я её довезу, а как дальше? Я оставить службу не могу, а одну её…
— Ни, ни, ни!.. — Рихтер строго погрозил пальцем. — И одну отправлять нельзя, и в Кишинёв тоже, знаете, не стоит с обозом. Тут подумать нужно, подумать, — он прошёл в угол, к столику, заваленному бумагами, порылся. — Девочке женщины нужны, а особливо после этакого потрясения. Военно-временные госпитали нам не помогут, а вот добровольческие отряды… — он продолжал рыться в бумагах. — Там и женщин побольше, и служба повольготнее: могут специальную провожатую отрядить. Вот! — он торжественно потряс найденной наконец-таки бумагой. — Сообщение о прибытии санитарного добровольческого отряда братьев Рожных. Отряд-то ещё в пути, но первая группа уже здесь. Я вам рекомендацию напишу, и вы завтра же к ним зайдите. Старшая там… — он сосредоточенно потёр лоб. — Фамилия из головы выскочила.
Наутро Иван, взяв девочку, выехал в добровольческий санитарный отряд братьев Рожных. Его встретила пожилая, строгая дама в чёрном глухом платье с красным крестом на рукаве. Ему сразу показалось, что это — не начальница, и он, от растерянности так и не представившись, сразу спросил старшую.
— Мария Ивановна выехала встречать отряд, вернётся вместе с ним. Что вам угодно?
Дама говорила сухо, смотрела неприветливо, и Иван ощутил неуверенность и внутреннее раздражение.
— Его превосходительство генерал Рихтер просил передать письмо.
— Оставьте, я передам.
Дама взяла письмо, не глядя, отложила в сторону и снова строго и холодно уставилась на нескладного юношу в пропылённой, латаной-перелатаной солдатской рубахе. Иван увял окончательно, хотел было уходить и уже взял девочку за руку, но именно оттого, что взял её руку в свою, ощутив и детское тепло, и мягкую нежность покорного его воле существа, вдруг вновь обрёл решимость.
— Мои затруднения, а также просьба генерала Рихтера изложены в письме, — сказал он с резковатой ноткой в голосе. — Я убеждён, что просьба эта будет исполнена. Однако служба требует, моего отъезда, почему я вынужден обратиться к вам за разрешением оставить эту девочку здесь до возвращения вашей старшей.
Он ожидал отказа, в крайнем случае — занудных возражений, но строгая дама тотчас же согласно кивнула и протянула руку девочке.
— Пойдём со мной. Как тебя зовут?
Тёмные длинные глаза девочки, широко раскрывшись, стали вдруг совсем круглыми. Мгновенно повернувшись спиной к строгой даме, она двумя руками вцепилась в Ивана, уткнувшись лбом ниже груди, куда-то под вздох.
— Да что ты, Леночка, что ты? — дрогнувшим голосом сказал Иван, с трудом отцепив детские руки и присев, чтобы оказаться лицом к лицу. — Я вернусь за тобой, понимаешь? Как тогда вернулся, в Болгарии.
Кажется, девочка поняла. Глубоким, совсем не детским взглядом глянула в глаза, прижалась на миг щекой к его щеке и послушно пошла к пожилой даме, по-детски, кулаками вытирая слёзы.
— Девочка — сирота, — счёл нужным пояснить Иван. — Впрочем, всё изложено в письме.
— Не беспокойтесь более за неё.
— Благодарю, — Иван помолчал. — Могу ли я оставить записку Марии Ивановне?
— Прошу вас. Бумага — на столе.
Дама вышла, уведя за руку притихшую, съёжившуюся девочку. Иван вздохнул, сел к столу и начал писать:
