Шоссе вздыбилось ещё круче, раскалённый воздух дрожал перед глазами, и с каждым шагом всё яснее доносился грохот сражения. Всё чаще падали теряющие сознание солдаты; их стаскивали в тень и оставляли до подхода женщин: с кувшинами воды болгарки шли позади бригады.
Из-за отрога горы навстречу вылетел казак в изодранной нательной рубахе, без фуражки, с кое-как перебинтованной головой.
— Братцы, скорее! — хрипло кричал он. — Со всех сторон турка валит! Наших совсем мало осталось, поднатужьтесь, братцы!..
— Часа три продержитесь? — спросил Цвецинский.
— А куды ж деваться?
— Скачи. Скажи, что идём.
Казак огрел нагайкой коня, с дробным топотом скрылся за изгибами дороги. Стрелки из последних сил прибавили шаг. Вскоре их нагнал Радецкий на взмыленной лошади.
— Ползёте?
Сдержанный, корректный Цвецинский дёрнулся, как от удара. Но грубоватый генерал на сей раз не дал ему высказаться.
— Молодцы! — неожиданно весело продолжил он. — Суворов гордился бы вами, не то что я. Молодцы, сынки, русские вы ребята, а русские никогда в беде товарищей не оставят. Верю в вас, стрелки, наддай ещё! Я шагом поеду, и чтоб никто от меня не отставал. — Тут он свесился с седла и тихо добавил: — Особо вы, ваше спешенное превосходительство.
Несмотря на усталость, Цвецинский улыбнулся. Фёдор Фёдорович Радецкий при всей грубости умел запросто разговаривать с солдатами, искренне заботился о них, при необходимости был суров до жестокости, но не отличался остроумием. А тут — поддел, и это почему-то обрадовало Цвецинского.
После того как резервная рота брянцев неожиданной атакой уничтожила прорвавшихся у перешейка турок, наступило некоторое затишье. Обстрел продолжался, но со штурмами противник не спешил. Залёгшие в аванпостах спешенные донцы слышали топот ног, далёкие команды: турки заменяли потрёпанные таборы свежими, готовясь к новым приступам.
Сюда, к этой уже изрядно поредевшей в сегодняшнем бою сотне, растерявшей всех офицеров, приполз раненый казак, встретивший стрелков на дороге. Казак доложил о встрече Столетову, а теперь добрался до командовавшего остатками сотни вахмистра.
— Идут стрелки, Фомич. Поспешают, но аж в задыхе. Часа три, а то и поболе держаться велят.
Худощавый немолодой вахмистр, вооружённый позаимствованной у турок винтовкой Снайдерса, почесал небритую щёку, подумал.
— Коней наших черкесня не перебила?
— Кони целы. Там же, в балочке.
— Бери коней, Лаврентий, и гони к стрелкам. Пусть хоть роту на конь посадят да сюда намётом.
— В гору намётом? — усомнился казак. — Коней погубим, Фомич.
— Коней тебе жалко, сукин ты сын, а дело не жалко?
В это время Беневоленский, едва не теряя сознание от нечеловеческой усталости и боли в воспалённой распухшей руке, сидел у домика, дожидаясь очереди на перевязку. Крышу домика разворотило снарядом, но изрешечённые пулями стены ещё стояли: здесь размещался основной перевязочный пункт, старшим которого был врач болгарского ополчения доктор Коньков. Кроме него здесь же и рядом, в палатках, без сна и отдыха работали другие врачи и фельдшеры, но к Конькову всегда была особо длинная очередь. Солдаты и офицеры уважали в нём не только опытного хирурга, но и бесстрашного человека, возглавившего под Эски-Загрой атаку роты, когда пал её командир.
Доктор Коньков — небольшого роста, с некогда гусарскими, а теперь уныло обвисшими усами, серый от бессонницы и бесконечных операций — только свистнул, увидев руку Беневоленского.
— Будем резать, вольноопределяющийся.
— Значит… — Аверьян Леонидович не решился сказать «гангрена», а лишь горестно покачал головой. — Неужели нет надежды?
— Левая — не правая. Жить можно.
— Безусловно. А работать?
— В канцелярии устроитесь.
— Я — медик, доктор, — тяжело вздохнул Беневоленский.
— Медик? — Коньков внимательно посмотрел на него красными воспалёнными глазами. — Тогда сами понимаете, что вас ждёт, если я не сделаю ампутации. Да, да, она самая, — он сокрушённо вздохнул. — Наркоза у меня нет, коллега. Если угодно, дам стакан водки.
— Не надо, — тихо сказал Беневоленский. — Пилите.
— Я попробую разъять по суставу. Возьмите нашатырный спирт: будете терять сознание — нюхайте.
— Предпочитаю оказаться без сознания.
— У меня нет помощников, коллега, и я рассчитываю на вас, — устало и спокойно пояснил Коньков. — Я расположу инструменты возле вашей правой руки, будете подавать, что скажу. Поэтому нюхайте: вы мне нужны в сознании.
Коньков ещё только готовился к операции, когда турки предприняли новую серию атак. На сей раз их цепи, встреченные залпами, не отступали, как обычно, а падали на землю, и тотчас же из-за деревьев выбегали новые толпы. И они не откатывались, остановленные русским огнём, и тоже падали, постепенно скапливаясь в непосредственной близости от ложементов. А из леса снова и снова шли в атаку свежие таборы, и всё ревело от грохота, залпов, диких криков и неумолчного жужжания пуль.
