Молодая женщина в соломенной шляпке с откинутой на тулью вуалеткой стояла у воды, кокетливо подобрав подол; кувшинки были совсем рядом, она, изгибаясь, тянулась к ним, но не доставала. «Видит око, да зуб неймёт», — улыбаясь, подумал юнкер. Женщина вдруг быстро сбросила туфли и, подхватив подол, решительно шагнула в воду. Она шла осторожно, гибко балансируя телом, и очень боялась замочить платье, поднимая его всё выше и выше. Владимир судорожно глотнул, во все глаза глядя на белые ноги…
— Лизонька! — раздельно, почти по слогам прокричала дама из коляски. — Где ты, душенька?
Лизонька не отвечала. Она тянулась к кувшинке, поддерживая платье одной рукой, но широкий подол свисал, касался воды, и она поспешно подхватывала его обеими руками. И снова тянулась и снова отдёргивала руку, подхватывая непокорное платье.
— Лизонька!
— О господи, — сердитым шёпотом сказала Лизонька. — И непременно ведь под руку.
С шумом раздвинув кусты, Владимир бросился в воду. Лизонька ахнула, но платье не уронила. Владимир шёл к ней напрямик, срывая по пути кувшинки. Вода доходила ему до груди, но он не обращал на это внимания и стеснялся смотреть на женщину; так и подошёл, свернув голову на сторону. И протянул цветы.
— Благодарю, — медленно сказала Лизонька, по-прежнему держа подол в обеих руках. — Вам придётся донести ваш подарок до экипажа. Идите вперёд.
В голосе её было что-то такое, чему Владимир подчинился с восторженной готовностью, и шёл к коляске, не замечая ни мокрого шелеста собственной одежды, ни удивлённо вытянувшегося лица пожилой дамы. Впрочем, Лизонька предупредила расспросы:
— Тётушка, это мой юный спаситель! Представьте, я тонула, меня тащила трясина, и если бы не этот доблестный рыцарь…
Она замолчала, выжидательно глядя на мокрого Олексина; в шоколадных глазах метались два бесёнка, и Владимир окончательно потерял голову. Неуклюже щёлкнув всхлипнувшими сапогами, представился.
— Как же, как же, мы наслышаны, очень приятно познакомиться, — закудахтала тётушка. — Но боже, мальчик мой, вы же совсем мокрый! Вылейте из сапог воду, и немедленно едем переодеваться.
Владимир покорно вылил воду, сбегал за ружьём, свистнул Шельму и уселся рядом с кучером.
Так случилось познакомиться с Елизаветой Антоновной и её тётушкой Полиной Никитичной Дурасовой, а позднее, в доме, и с дядюшкой Сергеем Петровичем, таким же полным, медлительным и восторженным. Дурасовы жили в маленьком поместье одни и чрезвычайно, до хлопотливого восторга обрадовались ему: тут же отправили переодеваться в необъятные дядюшкины одежды, отдали его вещи сушить и гладить, накормили собаку и приказали ставить самовар. И весь дом бегал, хлопал дверями, о чём-то спрашивал и радушно суетился.
Кое-как подвязав, подколов и подвернув дядюшкины панталоны, Владимир завернулся в широчайший халат и прошёл в гостиную. Лизонька всплеснула руками и звонко расхохоталась:
— Вы прелесть, Володя! Можно мне называть вас так? Ведь вы спасли мне жизнь и, стало быть, отныне почти мой брат.
В шоколадных глазах опять заискрились бесенята. Владимир нахмурился:
— Мне очень приятно, только зачем вы сказали, будто я спасал вас?
— А если это моя мечта?
— Какая мечта?
— Мечта о том, чтобы меня кто-нибудь спас. Взял бы на руки и вытащил из трясины.
— Елизавета Антоновна… — У Владимира опять пересохло в горле, как тогда, когда он смотрел из-за кустов на белые ноги. — Поверьте, я бы за вас жизнь отдал…
— Уже? — рассмеялась Лизонька. — Володя, вы прелесть!
Вошёл дядюшка. Осмотрел Владимира, остался доволен, похлопал по спине.
— Значит, в юнкерах изволите?
— Да.
— По какой же части?
— Буду командовать стрелками. — Владимир искоса глянул на Лизоньку.
— Замечательно, замечательно! — сказал дядюшка. — Ну-с, к самоварчику, к самоварчику!
За уютным домашним завтраком Полина Никитична прочно взяла разговор в свои пухлые ручки. Мягко расспрашивала Владимира о доме и семье, и Владимир слово за слово рассказал всё: о Василии, уехавшем в далёкую Америку, и о Варе, ставшей вдруг суровой; об Иване, который — конечно же! — пороха не выдумает, и о Фёдоре, бесспорно самом умном, по пока непонятом; об отце, что сам себе выдумал одиночество, и о маме. О том, как неожиданно и несправедливо она умерла и как мучительно долго длились её похороны.
— Бедный, бедный мальчик! — всплакнула чувствительная Полина Никитична. — Нет, нет, мы никуда вас не отпустим. Мы пошлём человека предупредить, что вы у нас гостите.
А Лизонька улыбалась при этом, да так улыбалась, что Владимир уже ничего не слышал и почти ничего не соображал.
