— Завтра ты увидишь, капитан, голую вершину Траян. Турки называют её Курт Хиссар — Волчья крепость: там — их укрепления. Здравко давно присматривается к ним, наши разведчики облазали всё вокруг. Мы ждём разведку, но Кирчо что-то запаздывает. Наверно, будет к утру, — Петков посмотрел на Меченого, но Стойчо лишь неопределённо пожал плечами. — Сколько турок сидит в крепости, сколько — в резервах, нам пока неизвестно.
— Можно ли обойти укрепления?
— Мы ищем пути.
— Большие морозы, большие снега, — сказал отец Макарий. — Старые тропы занесло, Траяны стали непроходимы, но мы проведём генерала Карцова.
— Генерал приказал готовить дорогу для полевых пушек, — уточнил бай Георгий.
— Это правильно, — согласился Петков. — В горах враг прячется за камень, нужна мощная артиллерия.
— Очень важно поскорее узнать, сколько турок обороняют перевал и где их резервы, — напомнил Олексин.
— Кирчо должен был доставить разведку, — Цеко Петков ещё раз озабоченно глянул на Меченого. — Если не придёт к утру, ты, Стойчо, пойдёшь навстречу. Заодно проводишь капитана к Здравко, он давно уже ждёт его.
— Здравко, — повторил капитан, пытаясь припомнить, — С нами в Сербии его не было.
Смешливый Митко неожиданно громко фыркнул и тут же смущённо забормотал:
— Простите, святой отец, не удержался. Это смешно: Здравко его ждёт не дождётся, а он говорит, что его в Сербии не было.
Меченый сдержанно улыбнулся:
— Здравко вы хорошо знаете, Олексин. Это — Збигнев Отвиновский, начальник штаба нашей четы.
Лицо Олексина было, вероятно, настолько удивлённым, что Митко, не выдержав, вновь весело расхохотался и крепко ударил себя по бёдрам обеими руками.
В то время, когда Митко весело смеялся в келье Траянского монастыря, Кирчо был ещё жив. Задыхаясь и с каждым выдохом выплёвывая на снег сгустки крови, он брёл по заметённой, одному ему ведомой тропинке, падал, собрав силы, вставал, шёл снова и снова падал.
Он не ожидал встретить турок там, где встретил. Где ожидал, шёл осторожно, часто останавливаясь и прислушиваясь, перебегая, а то и переползая открытые места. Но здесь-то, на северном склоне, где гайдуки давно уже чувствовали себя полными хозяевами, он никак не предполагал, что его найдёт пуля. Ощутив удар, сразу упал в снег — благо, снег был рыхлым, недавним, — утонул в нём, и следующие пули прошли мимо. Долго лежал, не ощущая боли, но чувствуя тёплую кровь, что текла по груди: рубашка быстро намокала, прилипая к телу. Потом шевельнулся, но никто больше не стрелял: турки ушли. Тогда он сел и увидел рану: пуля ударила ниже правого плеча. Он затолкал в рану лоскутья рубашки, кое-как перевязал и пошёл. Он нёс разведку воеводе и должен был дойти.
Поначалу казалось, что ничего страшного не произошло. Он был очень силён, да и кровь не слишком текла из раны. Морозный воздух приятно освежал лицо, Кирчо никогда не задыхался в горах, но тут ощутил, что воздуха мало, стал дышать глубже и чаще, и тогда с каждым выдохом начала выбрасываться кровь. «Дрянь твоё дело, Кирчо, — подумал он. — Надо отдыхать, иначе не хватит крови. Просто не хватит…» Сначала он садился после каждой полтысячи шагов, потом — после двухсот, а вскоре почувствовал; как тянет ко сну и как всё труднее вставать после отдыха. И невольно начал думать о ране, о том, что у него недостанет сил пробиваться по пояс в снегу, и, чтобы отогнать эти расслабляющие мысли, решил вспоминать. Вспоминать по порядку всю свою недолгую двадцатитрехлетнюю жизнь.
Он вырос в селе, где турки и болгары жили рядом. Конечно, у турок и земли было побольше, и воды хватало, и в вечерние прохладные часы, когда турецкие женщины выходили подышать воздухом, болгарам запрещалось покидать дома, но жили, в общем, мирно. А сосед — добродушный рослый турок — с двумя такими же рослыми, крепкими сыновьями, случалось, помогал в поле по-соседски, как и ему всегда помогала убраться с урожаем семья Кирчо: он, отец, мать и сестра. Естественно, о дружбе между семьями и речи быть не могло, и Кирчо с детства принимал всё как должное, но ни обид, ни оскорблений, ни посягательства на имущество не было. Кирчо привычно ходил по солнечной стороне, зная, что тень принадлежит туркам, уступал им дорогу, низко кланялся при встрече и никогда не заговаривал первым. Таковы были условия жизни, и он безропотно принял их, как до него принимали эти условия его отец, деды и прадеды.
— Уссур!..
До сих пор он помнил этот крик. Даже сейчас, когда кружилась голова, когда клонило ко сну, дрожали ноги и с каждым выдохом текли на снег сгустки алой крови.
— Уссур!..
В 1876 году у них было тихо. Здесь не существовало подпольных комитетов, сюда не наведывались апостолы Василя Невского, и гайдуки далеко обходили село, где каждый болгарский дом соседствовал с турецким. До них доносились известия о восстаниях, вокруг полыхали селения и гремели выстрелы, но они ни в чём не провинились перед турецкими властями.
