А когда мы песни уж еле мычали,
то за собой замечали,
что на лавках больше не помещаемся.
Или дюже к себе придираемся?
Но попадья говорила:
– Зачем дураков раскормила?
А сама тощей коромысла!
И вот, всё это осмыслив,
решила она нас прогнать.
Да Васятка успел сказать
попу веское слово:
– Изменяет тебе Прасковья
со звонарём Антошкой!
Поп побил жену немножко
и та сразу умолкла.
Так жили мы долго.
А как умерли, так попадью простили.
Но на ярмарку более не ходили,
потому что денег мы отродясь не видали,
и от ангелов крылатых не слыхали,
где сытую жизнь раздавали!
Как бы не был пригож Иван-дурак,
да всё у него было не так:
не оттуда росли ноги и руки,
хата кривела от скуки,
отсырела поленница, дрова не наколоты,
на голове колтуном стоят волосы —
мыться он в бане не любит.
Кто ж такого полюбит?
Но мнения о себе он глубокого:
бровь дугой и роста высокого,
волосы кучерявые, русые,
губы алые, пухлые
и поступь мужская тяжёлая,
прям богатырь, не менее и не более!
Молодой молодец,
а где твой отец,
и чего ж он тебя не высек?
– На выселках
мой батяня,
против царя буянил.
В кандалах, а может, скончался.
С мамкой более никто не венчался.
Понятно, баловень материнский,
вот откуда норов былинский,
а дел на копейку,
не Иван ты – Емелька!
Бери лопату, бегом на кладбище:
копай, мужичок, себе днище
да ложись в глубоку могилку,
закопаем навечно детинку.
Погнали Ваньку на сопку:
вскопал он ямку и лёг кверху попкой.
Земелькой его засыпали
и: «По домам, не выплывет!»
Ванька кричит: «Ой простите,
работать пойду, не губите!
В бане полюблю мыться,
уже надумал жениться,
и хату с печкой поправлю,
в сарай скотину поставлю.»
Пожалели мужики Ваню:
– Вылезай да не будь болваном!
Иван вылез, домой побёг.
И обещания выполнить смог:
умылся, побрился,
печь побелил, женился.
Хату всё село ему ставило,
корову маманя справила.
В работёнку с головою ушёл.
Второй, третий годок пошёл…
Родились, подрастали дети:
дружно пашут! А плетью
достаётся быку да кобыле.
Иван-дурак так и не бил их,
деток своих, ни разу:
его не лупили, и он не зараза!
А как в могиле лежал, не помнит,
то ли некогда вспоминать, то ли больно.
Чудо, чудо-лесенка,
лесенка-чудесенка!
Я по лесенке пойду,
прямо к господу приду,
приду к богу на порог
и узнаю жизни срок.
Скажи, скажи мне, боженька,
только осторожненько:
сколько мне осталось жить,
сколько в девушках тужить?
Только, только, боженька,
не скажи мне ложненько!
Бог поохал, повздыхал,
недолго думая, соврал:
– Ты не бабою помрёшь,
а в сидя в девках отойдёшь!
Ой бяда, бяда, бяда!
Зачем залезла я сюда?
Вниз спущусь по лестнице,
мне больше ни невеститься!
Год идёт, другой проходит.
Уж какой жених уходит
с распечальной головой.
В девках я помру, к другой
поскорее уходи,
не стой у бога на пути!
Так я жила десятки лет,
соблюдая свой обет.
Постучался дед седой:
– Двери, старая, открой!
Подала я деду обед,
рассказала свой навет.
Дед печально кушал,
вроде бы, не слушал.
Потом встал да и сказал:
– Иди в погреб, доставай
лесенку-чудесенку,
хватит куролесить тут!
Я за лестницей сходила,
её к небу прислонила,
хмыкнула: «Да полезай,
помирать мне не мешай!»
Дедок кряхтя, да и полез.
Что ты, богу кака честь!
Эй, а спросишь ты чаго
да у бога самого?
– Я чаго? А я ничё,
я за смертью. Ты чего?
Смерти ждала, полезай!
Дед, с судьбою не играй!
Мне тут сказано сидеть
да в окошко всё глядеть.
– Бабам чё ни скажешь, верят!
Кто ж те жизню так отмерит?
Бог, он любит ткань холщё,
яйца, крупы, молоко…
Собирай да полезай,
время даром не теряй!
Я собрала ткань холщё,
яйца, крупы, молоко.
Плюнула на свой обет
и за дедом лезу вслед.
Ох, крута как лесенка,
лесенка-чудесенка!
Как бы то бы ни было,
делегация прибыла
на самое то небо:
был тут бог иль не был?
Кричали мы бога, кричали,
накричались, устали.
– Доставай, бабка, обед! —
говорит мне трезво дед.
«Дык ведь это богу!»
– Ишь ты, недотрога.
Давай, вываливай
иль иди, проваливай!
Ну я вывалила, плачу.
Дед жрёт. Что всё это значит?
А хрыч наелся, вниз полез:
– Значит, бог уже не здесь!
Ну и я полезла.
Жизнь прожила честно,
а сегодня в тупике,
объясните, люди, мне:
бога надо слушать,
иль всё, что есть, то кушать?
– Ну здравствуй, моя подружка
зелёная, блин, лягушка;
давай-ка, милая, целоваться,
а потом пойдём заниматься
делами совсем хорошими:
детей делать красиво сложенных
и жить долго, и счастливо!
Но подозрительно безучастливо
в руках Ивана лягушка сидела
и с тоской вселенской глядела,
выпучив серые глазки:
– Целуй меня, мой прекрасный!
Поцеловал Ванятка её и случилось:
лягушка вмиг превратилась
в красивейшую полубабу,
зелёную полужабу!
Ну что случилось, то и случилось.
Невесту повёл домой (в какую уж превратилась).
Как привёл, так и лёг с ней в постель,
а на душе то ли вьюга, а то ли метель.
Дети ж родились на удивление удачные.
Мальчик, девочка, мальчик:
все полулюди —
зелёное тело, а про остальное не будем.
Но главное даже не в этом,
а в том, что другие дети
жаб-малышей полюбили:
играли с ними и били.
Когда же выросли жабо-детки
и поняли, что они ни те и ни эти,
а какой-то новый невиданный вид,
так сразу к учёным пошли:
