Пройдя средь леса наполовину истлевших, заострённых кольев, вбитых у основания башни, Всеволод вышел к её порогу, встав на лысом пятачке голой земли, на котором до сих пор не росла трава. Чернеющий зев входа вывалил наружу сорванную с петель, окованную железными шипами плиту входной двери. Искорёженная, она лежала на кирпичной крошке, словно изъеденный ржавчиной язык.
Опустившись на колени, воевода развязал шнурок на свёртке и извлёк из него сулицу с лавровидным наконечником. Ратовище оружия было обвязано множеством разноцветных полосок ткани, ленточками и шнурками, на которых болтались мелкие предметы: пуговицы, бубенцы, маленькие соломенные куклы, костяные гребни, медные зеркала. Размахнувшись, воевода с тихим, печальным звоном вогнал остриё в землю, и копьё замерло среди десятка таких же странных подношений этому месту. По выцветшим, линялым отрепьям, лишайнику, выросшему на древках и рже, покрывшей наконечники, угадывалось, что носят сулицы сюда давно. Не поднимаясь с колен, окольничий прикрыл глаза и подставил лицо ветру, который тут же принялся теребить его густые чёрные пряди, не такие блестящие как у Врасопряхи, скорее цвета угля, чем каменной смолы.
Сидел так воевода долго, словно позабыв, зачем пришёл сюда. Очнувшись, он открыл глаза и, посмотрев на спутников, начал свой рассказ. Говорил тихо и неспешно, тщательно подбирая слова. Взвешивая их, осторожно пробуя на вкус, как горькое лекарство.
– Камаринская Вежа и её гарнизон во главе с Любомиром, первыми встретила Орду. Первыми они и полегли.
– Так Камаринская застава это здесь? – с интересом разглядывая уходящий ввысь сталагмит башни, перебил его Пётр, – Слышал о ней, но не думал что это так…
– Близко? – Воевода криво улыбнулся, и улыбка эта больше напоминала гримасу боли, – так и есть. Когда-то мы были беспечны. Это сейчас сторожевые башни и остроги стоят аж у Чертолья через каждые семь вёрст, а раньше… Раньше, изнеженные годами мира, мы считали, что даже эта поставлена здесь зря. Ну кого нам бояться? Разбойников? Лесных чудищ? Своих соседей? Коли и случалась у князей размолвка, то без объявления усобицы чужаки не появлялись. Да и простой люд щадили. К чему хорошего крестьянина губить, коль может статься завтра он на твоей земле трудиться станет. А слухи о страшных кочевниках, о несметных ратях, сметающих всё на своём пути, мы воспринимали словно байки, которыми пугают непослушных деток, не желающих уснуть. Ведь ордынники были где-то там, далеко, за семью горами, среди бескрайнего океана степных трав. Жалкие странники без своей земли.
Как мы ошибались…
Всеволод снова замолчал. Надолго. Когда тишина стала уже невыносимой, он продолжил.
– Я был на год младше, чем ты сейчас, когда они явились. Пройдя узкими тропами по перевалам Велесова хребта, растянувшись в нескончаемую цепь каравана, идущего и днём и ночью в свете факелов, они спустились с гор. И было их так много, что последние кибитки съехали в долину только через пять дней после того, как первый конь кочевников ступил на наши земли. Анагры, валисары, коэрн, савариссы, толы, мурнаки, карижары, – объединённые племена онригаров, которые впоследствии назовут Ордой, напали на Гальдрику. Непрошенные чужаки, они разлились по нашим землям, словно половодная река, красный прилив, от которого мрёт любая живность в море. И не было им числа.
Тех, кто осмеливался сопротивляться, уничтожали. Безжалостно и скрупулёзно. Не щадя ни женщин, ни детей. Сжигая города дотла, сея смерть и разрушения, оставляя после себя лишь выжженную землю. Поля, выстланные мертвецами. Тех, кто не осмеливался, брали в плен. Делали хаошаром – самыми презренными рабами у своих рабов и вскоре оставшиеся в живых пленники начинали завидовать мёртвым. Так продолжалось почти год. Здесь, в Окоротье первыми, кто встретился им на пути к Марь-городу, стал Любомир со своей десяткой. Но что могут сделать десять человек против ста? Тысячи? Десятка тысяч?
– Наверное, ничего, – тихо, приглушённо сказал княжич.
– Они тоже так считали, – Всеволод указал рукой на росшие по склону, приземистые заросли крушины, и Пётр увидел то, что поглощённый созерцанием башни не заметил сразу.
Кости. Выбеленные солнцем серпы рёбер, изломанные бедренные и лучевые прутья, позвонки, ощерившиеся короба черепов, сквозь пустые глазницы которых тянулись к свету стебли василька. Скрытые в тени тёмно-зелёных листьев, останки были навалены неровными грудами, образуя несимметричное кольцо. Разомкнутый в нескольких местах венец, опоясывающий вершину холма, словно мрачный ореол смерти. Словно прибитый к островку плавун.
– Любомир продержался десять дней. По одному дню на каждого человека из своей дружины. Они знали, что умрут, но всеми силами старались выиграть время. Сражаясь за каждый час после зажжения сигнального огня, зная, что этот лишний час, возможно, спасёт чью-то жизнь. И они спасли.
Всеволод снова замолчал, прикрыв глаза, вспоминая то, что видел сам. И образы, недобрые, ветшалые от времени, но всё ещё живые, встали перед его сомкнутыми веками.
